3 Глава
В тёмном коридоре было холодно, душно, словно только что пробежался по нему призрак, вдохнувший в себя весь воздух и пронёсший за собой ледяную свою окоченелую мёртвую душу. Холодно не от действительной температуры, но от мурашек, покрывавших кожу, душно — от тяжести разряжённого воздуха. Бронзовые старинные часы отбивали гулко и сонно, как на паперти последний приговор перед повешением, минуты ожидания какого-либо изменения. Изменения в душе, в мыслях, в ожидаемых действиях. Но не прекращался стук. А когда прекратиться? Бог его знает. Когда развалится весь этот дом, может только тогда эти ненавистные часы замолчат, перестанут идти, мерять шаги и жизнь живущих здесь. И как стук не собирался кончаться, так и продолжал сгущаться воздух, перекатываться волнами между полом и потолком, лишившимся видимого конца, так и кружил вокруг прозрачный мёрзлый призрак.
Василий с замершим сердцем вновь посмотрел на Мстислава и попытался собраться с мыслями. Казалось, что само появление его здесь — это природная аномалия, которая происходит раз в сотню лет, полностью нарушая весь привычный ход жизни. Вероятность сей встречи была настолько ничтожна, казалось бы, настолько мала и необъяснима после уже её непосредственно свершения, что Василий в действительности подумал, что он в бреду и может быть стоит пойти к Марии Степановне за какой-нибудь примочкой. Его голова гудела от мыслей и воспоминаний, которые начали возникать и накатывать, как волны во время шторма. Слишком многое их раньше связывало. Слишком многое произошло из-за этого человека когда-то, если угодно, в неизмеримо по ощущениям давнем прошлом. Он, выдохнув, казалось, всю тяжесть, кивнул Лжехаритону и возвел невозмутимый, насколько ему хватило притворства, вид: "Негоже падать так из-за простого паренька из прошлого. Подумаешь проблема". Василий всегда старался вести себя по-царски аристократично, стоять выше других и всего на этом свете, но даже его иногда что-то могло сломать.
Они простояли так какое-то время, просто думая о чём-то, не решаясь что-либо сказать, напротив друг друга, пока не послышался стук каблуков в другом конце коридора:
— Какие люди! Я смотрю ты уже познакомился с Партизаном? — пропел насмешливым голосом Добролюб, — от одного вашего кислого вида мне хочется развернуться обратно, выйти на улицу и закурить ещё одну сигарку, — двое мужчин, как будто проснулись, посмотрели на блондина, синхронно повернув головы, как раньше когда-то они это делали без сговорки в детстве: Василий в замешательстве, а Харитон с враждебностью, скрестив руки на груди.
Добролюб оценивал их состояние секунду с лицом, выражавшим какое-то игривое удивление, и через мгновение закинул свои руки каждому на плечо. Слегка прижав мужчин и повиснув на них, Добролюб недобро улыбнулся:
— Что за сплетни, дамы? Даже не поделитесь? — раздосадовано пролепетал Добролюб, — я тоже хочу быть в курсе всех дел знаете ли. Тем более что я, как примерный товарищ, обязан осведомиться о состоянии нашего нового гостя.
— Боюсь, господин, это не мужское дело — лезть в женские делишки, поэтому попрошу вас не приставать к нам, — Мстислав убрал руку Добролюба со своего плеча, сохраняя зрительный контакт с блондином. Мало сказать, что его оскорбило такое обращение к себе, так и ещё его возмутило такое поведение рядом с Василием. Это была минута, в которую он потерял чувство времени, возвратившись на несколько лет назад, когда не было выше для него в жизни человека, чем старый "друг". Может быть, если бы судьба сложилась чуть-чуть иначе, он бы действительно стал пёсиком на побегушках, не осознавая своего положения, был бы доволен такой жизнью, любил бы Василия без памяти. Ко всему прочему он понял, какую роль ему следует играть. Правила этого поместья просты: убей или будь убитым. Так или иначе, убитым он не собирался быть. Если Редька решил, что, лишь показав клыки, сможет его приструнить, то он глубоко ошибается.
— Да, и тем более, мне не нравится тот факт, что вы суётесь туда, куда не надо. Уже не первый раз, — Добролюб оскалился и принял игру. Василий съёжился и с напряжением взирал на двух хищников, которые были на грани того, чтобы вцепиться друг другу намертво в глотки.
Он не знал, как лучше объяснить Добролюбу то, что сейчас произошло, но просто молчать тоже не мог:
— Давайте все вдохнем, выдохнем дабы успокоится. Мы только познакомились, а уже такая ситуация складывается, — попытался сгладить углы Василий, — к тому же Борису не нравится, когда что-то из ряда вон происходит в стенах его поместья, — Добролюб усмехнулся и, поставив одну руку на бок а другую приложив ко лбу, театрально вздохнул:
— Ох, какая потеря. Ты, Партизан, только вошёл в эти стены, а уже пытаешься сместить меня. Смотри не поплатись за смелость. Так можешь лишиться спокойной жизни здесь. А ты, Василёк? Когда это ты был так падок на устранение ссор?
— Ты опять этими под действием этих сигарет...Тебе нужно проветриться, я же знаю, — Василий с некой грустью посмотрел на Добролюба, — давайте встретимся в саду после ужина и спокойно поговорим, коли тебе так хочется.
— Конечно-конечно! — с напыщенной радостью воскликнул Добролюб, но его лицо почти не изменилось, лишь глаза горели огнем, а брови были чуть приподняты, — я с удовольствием поболтаю с вами двумя! — Мстислав посмотрел на Василия с благодарностью. Хоть он и хотел дать отпор Редьке, но рисковать своим времяпрепровождением здесь не хотел бы. Он отошел от них на два шага назад и поклонился:
— Что ж, надеюсь, вы посчитаете благоразумным показать комнату, где я бы мог оставить свои вещи и отдохнуть перед ужином? — Даже если учитывать тот факт, что Мстислав наклонился, Добролюб всё равно смотрел на него снизу вверх, что не могло не насмешить. Что ж, такой уж был рост у этой маленькой концентрации злобы. Мстислав конечно давно убедился в том, что рост и возраст не имеют значения, когда речь идёт об опасных людях, но всё же он не смог скрыть улыбку.
Лицо блондина дрогнуло в оскорблённой ухмылке:
— Думаю, наша пташка согласится провести вас в вашу обитель, —Добролюб кивнул в сторону Василия и на его лице появилась "лёгкая улыбка".
— Откуда ж мне знать, куда его вести?
— У нас же так много свободных комнат, Василий. Прости, забыл, здесь же царские хоромы, — Василий закатил глаза, но оставался спокойным:
— Прошу, идите за мной. Мужчины поднялись на второй этаж, светлый и чистый, с просторным длинным коридором, проходившим через всю длину дома. Большие окна прикрывали вязаные кружевные занавески, украшенные нарисованными цветами. Кто-то очень сильно постарался, чтобы сделать такими яркими и в то же время неброскими эти занавески. Пройдя до самой последней двери, Мстислав, обернувшись, увидел, что Добролюба уже и след простыл. Видимо он так и будет внезапно пропадать, словно он и есть призрак этого дома, проникающий сквозь стены. "Хах, надеюсь он не будет внезапно появляться в моей комнате. Мне ещё и такой проблемы не хватало" — улыбнулся про себя Мстислав. Почему-то его развеселила эта мысль, как бы неестественно для него это было. Он всегда был сторонником личного пространства, причём защищал как своё, так и чужое. Ни за что и никогда он бы не позволил своему даже самому близкому окружению заходить за дозволенные, довольно узкие в его понимании, рамки, так же и не позволил бы себе лезть к другим. Это была одна из защитных реакций, появившаяся не столько из-за длительного проведения времени в кошмарный бегствах, сколько из-за воспитания. Просто так было заложено в его жизни, но всё же почему-то он ничего не увидел сверхъестественного в том, чтобы кто-то смог заходить в его комнату... хотя нет, через секунду он вернул свои мысли в правильное русло
Василий прошёл до конца коридора и остановился у последней тёмной лакированной двери, такой же, как и все двери на этом этаже. Ключ звякнул в его правой руке, замок быстро щёлкнул, и перед мужчинами открылась пыльная пустая комната. Явно ей давно не пользовались, да и наверняка не было нужды; как кладовая она не годилась, ведь почти все вещи удобнее было складывать на первом этаже, всю старую мебель проще скинуть куда-то в тёмный угол под лестницу, а не пытаться ещё и дотащить её наверх. Окошко было маленькое без занавесок, стоял один стул, качающаяся табуретка, и не застеленная кровать с жёлтым матрасом. Мстислава ничуть не удивила обстановка и его будущее жилище — слишком много навидался, привык уже ночевать, где придётся, хоть в гостиницах-клоповниках с немытыми полами и грязными подушками, хоть на сеновалах с колючим одеялом, хоть в заброшенной бане или сарае.
Василий поспешно зашёл в комнату и уселся на скрипучий матрац, который прогнулся под ним так, что, вероятно, останется продавленный след от его красивой аристократичной задницы, и закинул одну ногу на другую. Он уже полностью успокоился, принял выражение человека, владеющего ситуацией и не переживающего из-за того, что собеседник выше него — его это не волнует:
— Закрой дверь, пожалуйста, — сказал Василий, и, как только Мстислав отвернулся, продолжил — я бы хотел узнать подробности. Почему ты здесь? — Мстислав осклабился. Он щелкнул дверным замком и повернул голову к Василию:
— Неужели тебя это волнует?
— Волнует. Мстислав, ты не представляешь как волнует, — его манера сейчас напоминала раздражённую мать, отчитывающую своего ребёнка.
— Тогда позволь задать тот же вопрос, — Мстислав подошёл, не отводя взгляда, к столу и уселся на табурет. Василий нахмурился — его не устраивал этот переброс вопросов.
— Сучёныш. Пусть так, ладно. Может меня и не очень это волнует.
— Ещё как волнует, — кивнул Мстислав и наклонился к собеседнику, — может я здесь чтобы убить тебя, — Василий едва дёрнул рукой, но даже эту мимолётную деталь Мстислав уловил.
— Тогда ты бы знал, что я здесь и как так получилось, что я здесь, — он задумался на секунду, — тем более ты ничего не сможешь мне сделать, пока я здесь.
— Как и ты мне.
— Мы оба это понимаем, так в чём тогда суть разговора?
— Его начал ты, прошу заметить, — Василий, болезненно скрипнув кроватью, встал.
— Думаю, мы поняли друг друга, — он прошёл к двери и повернул замок. Лицо его, как только он шагнул за порог, расправилось и несколько повеселело. Выпрямив плечи и размяв пальцы на руках Василий закончил:
— Подойди к Борису. Ему то есть о чем с тобой поговорить.
Мстислав остался на радость наедине с самим собой. Успокоиться, отдышаться и вернуть своё расшатанное психическое состояние ему просто было необходимо сейчас, а Василий двинулся, отстукивая каблуками свои шаги, искать Пересвета. Что-то случилось у него. Почему тот бросил "Харитона" Василий не знал, но в другом конце дома время от времени слышалась откровенная ругань. Так рьяно и громко злиться, на беду всем в доме, могли только два человека — Яра и Аркадий. Катастрофа, если они ссорились друг с другом — тогда просто не избежать сломанных стульев и разбитых ваз: в общем разрухи, сопровождаемой звонкой истеричной и гулкой однообразной шумихой. Ну тут было другое: то и дело в басистое сквернословие Аркадия вклинивался редкий взбудораженный и весёлый трёхэтажный мат Пересвета. Василий привык быть молчаливым наблюдателем ссор в поместье, иногда пытался всё сгладить, иногда сам невольно, а может и вольно, становился участником ссоры. Была в нём эта нотка любопытства, ещё со времени жизни в большом обществе. Так он от неё и не смог избавиться, отчего сам себя иногда осаживал.
Василий дошёл до другого конца коридора и встал напротив двери, откуда слышались бранные слова, не решаясь повернуть ручку.
— У тебя нет права на это, кучерявая твоя жопа! Заткни свою пасть, баран ты, по-твоему это охуеть как смешно, — внезапно послышался голос Аркадия, который перебивал чужой смех.
— Пиздец! Так скажи тогда на что у меня есть право? — громко и визгливо прервал его Пересвет.
— А на что у тебя может быть право, если мозгов хватает только на то, чтобы калякать бред в своей бестолковой книженции и портить другим жизнь?
— Это я так тебе всю жизнь испортил?! Неблагодарный сукин сын! Да ты из-за меня живой до сих пор и не сдох от голода!
— Да лучше бы сдох, чем терпеть твои выходки! Право, ты как ребёнок!
— От ребёнка слышу! — в дверь влетело что-то большое, послышался тяжёлый вздох Пересвета.
— Прекращай давай, — мужчина, задыхаясь, перешёл на спокойный тон, — как-будто чернила не отстирываются?
"Чего? Какие чернила? Они совсем с ума сошли?" — мелькнуло в голове у Василия. Он попытался резко открыть дверь, но, по всей видимости, Пересвет ещё не успел встать и загромождал своим телом проход. Василий начал толкать сильнее и стучаться в комнату:
— Прошу вас, откройте дверь! — что-то стукнулось ещё раз, и Василий ввалился в комнату. В стену влетела ваза, отчего осколки разлетелись и попадали на скрючевшегося Пересвета, как мелкие кусочки льда. "Боже мой! Совсем с ума сошёл?" — Василий уставился округлёнными глазами на голубоватые черепки китайской фарфоровой вазы, которая в своё время обошлась Борису не много не мало в 100 рублей.
Это был подарок для Марии Степановны, и, честно признаться, все прекрасно понимали, что ставить её в комнату Аркадия было большой ошибкой. Может Марии не так уж и сильно понравилась ваза, но ценность этого антиквариата всё же была высока, да и искусно выполненный рисунок голубых ирисов, пусть именно эти цветы и не любила хозяйка, заслуживал внимания. А Василию ничего больше не оставалось, как грустить по очередной потерянной красивой вещи в доме, жалеть её больше, чем валяющегося на полу Пересвета. Тут мужчина вздрогнул от раската грома и уставился на Аркадия.
— Вы чего... — в глазах Василия читался страх и ужас. Сколько бы он не жил с этими людьми, он никак не мог привыкнуть к шуму и ссорам. Воспитанная тонкая натура пугалась из-за всего, пусть и старалась из-за всех сил держать лицо.
— Ты посмотри на этого говнюка! Василий, ты на кой здесь? Тебя здесь не хватало!
— Я только хотел сказать вам прекратить, — взгляд упал на изодранную белую рубашку, валяющуюся на полу позади Аркадия. Пересвет потихоньку встал схватил свою книжку, прижав её к груди, как что-то бесценное и что-то, что явно попадёт под горячую руку Аркадия.
— Я правда не виноват, что чернила разлились! — уже без смеха сказал напуганный мужчина. — Безмозглый кусок дерьма!
— Прекрати! — прикрикнул Василий.
— Я прекрати? Как я замучался жить с вами! Скажи лучше этому... чтоб прекратил брать вещи! Любые вещи, мне плевать чьи! — Аркадий фыркнул и отвернулся от Пересвета. Резко в комнату вошла Мария Степанова с грозовой тучей над головой. По одному её виду можно было догадаться, что именно она хотела сказать и что с ними сделать. Аркадий и Пересвет тут же выпрямились. Женщина окинула всех присутствующих убийственным взглядом и, вздохнув пошла к двум ссорящимся сударям. Василий смущённо посторонился, дабы не навлечь беду и на свою голову. Мария подошла к парням и увидела разбитую вазу. Что ж, теперь их ничто не спасет. Она взяла обоих за уши и потянула из комнаты.
— Бессовестные! На все ваши выходки, так сказать, закрывают глаза, а вы продолжаете такое делать! Да как вам нестыдно, ироды! Мою любимую вазу разбили! — отчеканивая каждое слово, сказала Мария. Она медленно потащила скандалистов к двери. Кажется ей несвойственно было долго злиться, и губы уже расправились в уставшую полуулыбку.
— Мария Степановна! Премного просим п-прощения! Только от-тпустите у-ухо! — Пересвет наклонился вниз, чтобы не так сильно тянуло ухо.
— Ну уж нет, вы со мной на кухню пойдёте и будете отбывать наказание, раз по-другому не понимаете! — она вышла из комнаты и направилась к лестнице, так и не отпустив мальчиков. Мария продолжала отчитывать и прочитать, хоть и казалась уже совсем нерасстроеной, словно она им родная мать. Голос её постепенно стихал, но ещё был слышен в другом конце коридора.
Василий тяжело выдохнул и посмотрел на вазу: "Кажется пронесло. Могло быть и хуже, — подумал он, — ну про любимую это она конечно перегнула," — и усмехнулся про себя. Раньше его в его жизни редко вспыхивали ссоры и споры, ну или во всяком случае они проходили весьма умеренно, старательно скрывались и оборачивались в красивую обёртку привычного светского разговора. В детстве Василий и вовсе не знал, какого это — быть зажатым между двух огней, в страхе стараться отпрянуть от молота и наковальни. Родители сохраняли, на сколько это позволяло их положение, домашнее умиротворение, и им это весьма хорошо удавалось ведь, как это и бывает у людей, то ли принадлежащих друг другу без возможности выбора и с безприкословным подчинением судьбе, то ли друг для друга созданных и любящих, не смотря на самые вопиющие пороки, им и не требовалось для этого больших усилий. Так, Василий вырос спокойно, укутанный множеством одеял и подушек из материнской любви и, хоть и сомнительного, но, отцовского участия.
Пусть сейчас ему было тяжело вспоминать былые радостные дни, да и осознавал он, что из-за того самого детства ему теперь тяжело свыкнуться с находящейся рядом со сворой бродячих собак, пытающихся тщетно пригладить свою шерсть и сойти за домашних, но именно это прошлое его и не отпускало, заставляло жить. Василию, собственно, ничего не оставалось после произошедшего конфуза, как пойти куда-то, а куда, он и сам понятия не имел. Вот он стоит сейчас в комнате Аркадия, вот за стенкой его комната, но в неё он идти решительно не хотел. Вообще появление в доме злосчастного Мстислава напрягало его не на шутку, словно сковало движения и желание к продолжению или начинанию какой-либо работы. И... и что же? Он прошёл в соседнюю комнату, уселся на кровать, обессиленно сложив руки на коленях, и уставился прямо. Посмотри на него сейчас — ну точно сумасшедший, который потерял что-то очень важное и отчаялся найти. С ним довольно часто такое бывало — забывался, теряясь в воспоминаниях, которые Мстислав своим появлением невольно возбудил внутри него.
Василий просидел так, на его взгляд, совсем недолго, во всяком случае его ноги даже не успели затечь от одного неменяющегося положения, как он услышал голос Марии Степановны, приглашающей к ужину. В этом доме были порядки слегка военного характера — начало завтрака, обеда и ужина, да и любого подобия всеобщего собрания, оглашалось громкими зазывающими криками. По-началу Василий, как приехал сюда, даже и не понимал, как люди, вроде бы дворянского происхождения и высокого воспитания, пришли к таким распорядкам. Всё это походило на объявление нянькой в детском саду об окончании игры и перерыв на кормление. На лестнице Василий столкнулся с Мстиславом, на лице которого не поглядывало ни единой эмоции, а при взгляде на старого друга он словно бы и вовсе не знал этого человека. Василию тоже не было прока волноваться и переживать, идя бок о бок с Мстиславом, во всяком случае он действительно его в некоторой степени не знал, ведь сколько времени прошло, поменялись и взягды и цели, да вот именно эти изменения в себе самом и в Мстиславе и пугали Василия.
—Проведёте меня в столовую? — улыбнувшись, спросил Мстислав,
— Я буду очень благодарен, — Василий улыбнулся в ответ.
— Конечно, за радость сочту.
Вот и встретились на дороге жизни два человека, воспитанных по одному образу, с одной, так сказать, веточки, два сапога пара: оба искусны в нахождении в обществе, оба потеряли всё, оба бежали и оба от безысходности попали сюда. Конечно оба они также понимали, что не знают целей и истории друг друга, и это незнание чем-то их объединяло. Как бы они, шагая вместе по дому, словно хорошие знакомые, не желали оборвать эту связь, это, увы, было невозможно, и эту невозможность оба также понимали. Но нужны ли в нашем повествовании, дорогие читатели, все эти описания страданий героев, ведь, даже возжелав этого всем сердцем, нам не удастся раскрыть всю полноту душевных переживаний, так что поверьте наслово в то, что оба они равно на столько были похожи, на сколько же отличались, и это их жутко раздражало. А нам следует перейти к описанию последующих действий, то есть ужина.