Осторожно, двери закрываются
Телефон начинал пиликать без пятнадцати пять. Тишина перед этим сгущалась в комнате, словно бы предчувствуя, как спустя мгновение звонок порвет ее, не оставляя ни единого шанса на доброе утро. Да и может ли быть оно добрым, когда за окном слепо щурится промозглый октябрь? Слякотный, дурной, размешивающий под ногами склизкую листву с первым мокрым снегом.
Ульяна тяжело разлепила глаза. Ей снилась бесконечная серая стена, шершавая, ноздреватая. Она тянулась сразу во все стороны, чуть вибрировала под пальцами, гадко жужжа. Пальцы были чужие, хотя Уле они виделись так, будто росли на ее кистях. Узловатые, с воспаленными костяшками, а главное — с широкой полоской грязи под отросшими ногтями. Словно тот, кто перебирал ими, исследуя бесконечную стену, долго прорывал себе путь наверх через податливую, свежую землю.
Ульяну передернуло. Сон был слишком реальным, чтобы просто забыть его с первым мгновением нового дня.Ее бил озноб. В комнате было сыро и холодно.
Дешевые, старые батареи не могли наполнить теплом даже восемь квадратных метров, которые занимал немногочисленный скарб Ульяны. Потому вещи всегда были противными на ощупь. А по ветхим стенам и потолку расползалась черная плесень. Уля даже не пыталась с ней бороться. За три года скитаний по съемным комнатам она привыкла и к холоду, и к мерзким запахам, и к общим туалетам в конце темных, захламленных коридоров. Все коммуналки оказались похожи друг на друга, словно близнецы, и эта была ничем не хуже остальных. Но и не лучше, конечно же, не лучше.
Телефон продолжал пронзительный писк. Туманным от тяжелого сна сознанием, Уля не замечала этих звуков и куталась в тонкое одеяло, буравя взглядом потолок. Над ухом раздался глухой удар — жители соседней комнаты не желали просыпаться в такую рань. Уля так и видела, как заносится пухлый кулачок потасканной блондинки Оксаны, как она остервенело стучит в стенку, вспоминая чью-то мать.
Можно было бы позлить соседку еще немного, но потертый экран мобильника отсчитывал стремительно бегущие минуты. Уля поморщилась, вскакивая на ноги. Тапочек снова не оказалось у дивана. Холод в секунду пронесся от пяток к макушке, вызывая новую волну озноба. Чуть слышно чертыхаясь, девушка натянула носки, влезла в разношенные сланцы и хмуро огляделась.
За ночь в комнате ничего не изменилось. Тот же продавленный чужими телами диван с линялым бельем. Тот же шкаф с отстающей от сырости стенкой. Большая черная сумка, в которой Уля хранила одежду, давно забыв о привычке раскладывать ее по полкам. Тот же серый полумрак и полоса желтого света от фонаря, что бил в окно, служа ночником.
Темноты Уля боялась сильнее всего остального. Больший страх вызывала в ней только травяная горечь на языке. Но вспоминать об этом не хотелось.
Ульяна сжала в руке увесистый коробок черно-белой Нокии, что купила за сотню в переходе метро долгие три года назад, и вышла в общий коридор. В нем, как обычно, воняло тушеной капустой. Равнодушная, высокая и грузная Наталья, еще одна жительница коммуналки, готовила ее по вечерам, проводя целые часы в меланхоличном перемешивании варева. Аромат грязных носков, исходивший от кастрюли, въедался в кожу и волосы, его не перекрывала даже хлорка, с которой блондинка Оксана отмывала кухню после каждого капустного инцидента.
Уля зашла в холодную ванну, щелкнула выключателем, и тусклый свет лампочки вспыхнул, вызывая еще один приступ озноба. В заляпанном зубной пастой зеркале появилась бледная, осунувшаяся фигура. Впалые щеки, острые скулы, голодные, потухшие глаза, цвета грязной воды в стаканчике для акварели. Уля мельком покосилась на себя, стараясь не пересечься взглядами с отражением. Она и так знала, что почти не похожа на ту себя, холеную, гладкую, пахнущую дорогим парфюмом девицу, что завивала по утрам кудри, напевая и танцуя. Теперь девушка рассеянно собирала волосы в хвост, каждый раз напоминая себе отложить с аванса немного денег на стрижку.
Наскоро почистив зубы и ополоснув лицо в ледяной воде, Уля выбралась наружу, стараясь не опрокинуть на себя висящие на стенах тазы. В самом углу, у двери, прислонившись к стене, словно бы маленький, тонконогий зверек, стоял детский самокат. Отпрыск Оксаны рассекал на нем по двору, когда в августе Уля въехала сюда. Сердце тогда больно сжалось. Не оставила бы она залог, ни за что не вселилась бы в дом, где теперь натыкалась взглядом на детский самокат. Но деваться было некуда.
К тому же запуганный хамоватой мамашей Данил был абсолютно на Никитку не похож. Ни в движениях, робких, неуверенных, ни в сопливом носе, ни в глуповатых вопросах, которые он задавал вечно раздраженной матери.
И Уля смирилась. Наука смирения оказалась единственно необходимой ей сейчас. Потому не было особо жаль брошенного после третьего курса института. И уютной жизни в центре столицы, и пышнобоких оладий, и рассеянных поцелуев мамы на пороге дома — ей ничего уже не было жаль. Она твердила это каждое утро, натыкаясь на мальчишеский самокат в углу. Но ни разу еще себе не поверила.
Когда Уля вышла из квартиры, долго ворочая ключом в разболтанном замке, на часах мерцала половина шестого. В шесть-ноль-пять от ближайшей станции отходила пригородная электричка. За две остановки до конечной Уля выходила из нее, чтобы пройти по темным переулкам и ровно в семь утра оказаться за рабочим столом.
Шесть дней в неделю — это был ее распорядок, помогающий хоть как-то сводить концы с концами. И не сойти с ума.
Ульяна пронеслась по мокрым улицам городка, чувствуя, как промокают ботинки. Их нужно было менять. И этот вопрос становился все острее. Она старательно обходила большие лужи, лавировала между машинами, что парковали прямо на тротуарах, но мысли ее были далеко.
Там, где тянулась сразу во все стороны бесконечная серая стена. Образ не выходил из головы, мелькал, проступая через промозглую картинку раннего подмосковного утра. Уля отмахивалась от него, словно от назойливой мухи, но на языке уже начинала горчить полынь. И девушка знала, что это значит.
За прошедшие годы это случалось с ней сорок шесть раз. В транспорте, на работе, перед прилавком с помидорами, в толпе прохожих, на станциях метро и даже в теплой комнате, которую она делила со студенткой театрального вуза.
Они почти подружились с Софой, учась жить в помещении, похожем на вместительную коробку из-под холодильника. В тот вечер они решили посмотреть кино и даже купили замороженную пиццу. Соня что-то щебетала, набирая в поисковике название фильма, а потом повернулась к Ульяне, веселая и разгоряченная своим рассказом.
Мир замедлился, голоса исчезли и появилась полынь. Комната сжалась в одну темную точку. Зеленые, смеющиеся глаза соседки залила чернота. Миг, и Уля увидела, как Софи идет по заросшему кустами переулку рядом с домом, как фонарь гаснет за ее спиной, как девушка вздрагивает, когда на шею ложится тяжелая рука. Недолгая борьба, булькающий, сдавленный крик — и тело падает на асфальт, прямо в грязь, а слепые окна домов равнодушно наблюдают, как шарит по выпавшей из рук сумочке все та же мужская ладонь, как брезгливо откидывает полупустой кошелек, как срывает тонкую золотую цепочку. Как мужчина переступает через натекшую из разрезанного девичьего горла кровь и спокойной походкой идет себе дальше, не чуя полынь, что заполнила собой все сущее.
— Эй, ты меня слышишь? — теребила ее за рукав живая Софи, пока Уля обдумывала, удастся ли съехать завтра, получив на руки остаток залога.
Сонечка провожала ее у дверей следующий вечером, почти не сдерживая слез.
— Я так рада, что у тебя нашлась тетка в Мытищах... Но буду по тебе скучать! — бормотала она. — Ты мне пиши... ах, да. Тебя же нет нигде. Странная ты, Улька.
Уже переступая порог, Ульяна все-таки обернулась:
— Береги себя, хорошо? — видя, как нежно бьется на шее Сони жилка, удержаться было сложно. — И не ходи одна по ночам.
Та кивнула в ответ и еще раз обняла мрачную соседку. Больше они не виделись.
Отчего-то Уля даже не пыталась их предупреждать — ни подростка, встреченного в магазине, что выжжет себе мозги забористой кислотой, ни старушку, готовящуюся совсем скоро попасть под машину, ни потасканную девицу, в теле которой жил ВИЧ, о чем она пока не знала. Чаще всего они проходили мимо, даже не замечая, как замерла проходящая мимо мрачная девушка. Не чувствовали полыни, не ощущали в ней дыхание близящейся беды. И Уля просто дожидалась, когда дрожь по телу утихнет, сердце перестанет вырываться из-под ребер, а холодный пот высохнет между лопатками, и шла дальше, не оглядываясь на живого мертвеца.
Вот и теперь она ежилась, стоя на самом краешке перона, и старалась не смотреть никому из толкающихся рядом в лицо.
«Береженого Бог бережет», — абсолютно ни к месту вспомнилась ей старая поговорка, что любила повторять мама.
Острый укол боли ввинтился в живот, будто кто-то проткнул его длинной иглой. Об этом тоже не стоило думать. Только не после ночи у серой стены.
Электричка медленно подходила к станции, скрежеща металлом, принося за собой мокрые капли холодного дождя. Уля поморщилась, переступая большую лужу, и вошла в вагон. Внутри пахло людскими телами разной степени чистоты, мокрой одеждой, дешевым одеколоном и немного мочой. Зато никакой полыни. Ухмыльнувшись сама себе, девушка выбрала место у окна, проскользнула мимо спящей тетки и села. Вагон чуть пошатнулся, потом поехал, неспешно набирая скорость.
От душноватой теплоты Улю тут же сморило. Она чуть расстегнула серую парку, которую носила от первых холодов до самых жестких морозов, ослабила шарф и прислонилась головой к стеклу. Электричку мерно покачивало, она бежала по рельсам мимо спящих районов, распрощавшихся с листвой деревьев и станций, забитых недовольной толпой.
От людей некуда было деться. Они были всюду. Куда бы ни упал рассеянный взгляд, там обязательно стоял-сидел-шел-ехал человек. Уля чувствовала это особенно остро, с трудом привыкая всегда быть начеку. Не осматриваться, не считать ворон, просто перемещаться из точки А в точку Б. И тогда, если повезет, у нее будут спокойные недели и месяцы, не отравленные горечью полыни и чьей-то смертью.
Ульяна крепко зажмурилась, отсчитывая сколько раз благожелательный женский голос в динамике повторит свое коронное «Осторожно, двери закрываются» — после девятого нужно было выходить.
Москва встретила ее промозглым ветром, бьющим в лицо. К ботинкам тут же приклеился сморщенный, грязный лист. Девушка брезгливо откинула его в сторону, пробегая вниз по переходу. На часах зависло тревожное шесть-пятьдесят-два.
Ровно через восемь минут толстый и усатый Станислав Викторович выйдет из своего кабинета, сделает пару шагов коротенькими ножками и без стука войдет в запыленную комнату архива. А значит, Ульяна должна уже сидеть там, напряженно всматриваясь в светящийся таблицами экран монитора. Тогда он постоит на пороге, тяжело дыша через широкие ноздри, впиваясь туповатыми глазками в сгорбленную девичью фигуру, и уйдет, чтобы завтра повторить все сначала.
Уля прибавила шагу, голова чуть заметно кружилась, к горлу подступала тошнота. Девушке хотелось списать это на обычную слабость, голод, плохую погоду и дурное настроение. Но это все был наивный самообман. Она знала, что значат дрожь в ногах и мир, мягко уходящий в сторону, когда она пыталась сфокусировать взгляд хоть на чем-то кроме собственных ботинок.
— Не думай. Не думай. Не думай, — принялась шептать девушка, стискивая кулаки.
Только не сегодня, в день, когда Фомин ждал от нее отчета по месячным контрактам их страховой конторы. То, что ее, умеющую видеть чужую смерть, взяли работать именно туда, вызывало приступы плохо контролируемого, истеричного хохота, который Уля глотала, нервно подрагивая уголками губ. Но выбирать не приходилось — мало куда брали ничего не умеющую толком девушку, у которой на руках был аттестат из школы да мятая бумажка о прослушанных трех филологических курсах.
Все работы, подходящие ее миловидной мордашке, отметались из-за частых и близких контактов с клиентами. Как ей предлагать новую модель телефона в салоне, если она боится поднять взгляд на покупателя, вдруг увидит, что телефон ему уже не пригодится? Или приносить кофе влюбленным парочкам, дрожа от ужаса картины их скорой кровавой гибели?
Оставалась еще работа из дома, но прокормиться ей не выходило. Потому Ульяна бралась кропать легкие курсовые работы по вечерам на стареньком, купленном в рассрочку ноутбуке, а утро встречала сидя за схемами под пристальным взглядом Станислава Викторовича.
— Сафонова, в шесть я жду от тебя отчета, — гаркнул он, переступая порог ее кабинета. — И чтобы не как в прошлый раз, а четко, точно и без опечаток, ты меня поняла?
Его толстый, как сарделька, палец грозно навис над Улей. Девушка вздрогнула и оторвалась от экрана. Встречаться с мутными глазами начальника она не боялась. Его смерть нахлынула на Ульяну на третий день работы здесь. Они столкнулись в узеньком коридоре, отделявшем офис от общего туалета. Секунда замешательства, и девушку накрыла травяная горечь, одной волной смывая облик потертых стен и луковый запах мужского дыхания.
Она увидела, как постаревший, еще сильнее обрюзгший Фомин сидит на кресле у телевизора в темной маленькой комнатке. Его босые толстые ноги в домашних тапочках мерцали в отсветах сменяющихся кадров программы. Особенно Уля запомнились грубо вывернутые вены на лодыжках. Пока она с отвращением рассматривала их, Станислав Викторович захрипел, хватая воздух ртом, его рука взметнулась к горлу, а багровые щеки вдруг сделались синими. Он забился в кресле всей тяжестью тела, а после завалился на ручку и обмяк.
Когда Ульяна пришла в себя, Фомин неодобрительно смотрел на нее из-под кустистых бровей.
— Беременных увольняем сразу, так и знай, — пробурчал он, протискиваясь мимо.
Девушка еще немного постояла, провожая его взглядом. Она была бы не прочь увидеть в этих водянистых глазках страшную и мучительную гибель от собственных рук. Но вместо этого Фомин проживет еще много лет, жирея и издеваясь над подчиненными. Мир вообще не отличался справедливостью.
Весь день Уля не отрываясь щелкала по скрипящей клавиатуре, подбивая столбики и строки, заполняя ячейки и выводя по ним графики. Нудная работа успокаивала нервы. А осторожные пробежки до общей кухни не давали уснуть окончательно.
Маленький закуток, где скрывался чайник, кофе-машина и вазочка с бесплатным печеньем, Уля считала самым главным плюсом этого бестолкового места. Запертая в архиве, она старалась не встречаться ни с кем из других сотрудников, лишь изредка кивая им в коридоре. Они же, занятые клиентами, от кошелька которых зависели их собственные премии, не стремились знакомиться с угрюмой, пропахшей пыльными бумагами девушкой. Это было вторым плюсом.
Когда серый день за окном принялся неотвратимо превращаться в сумерки, Уля отправила в печать полученные страницы отчета. Еще теплые, они приятно согревали мерзнущие ладони, пока девушка шагала к кабинету начальника. Она постучала, дверь приоткрыла дурно накрашенная секретарша Аллочка. Она хищно улыбнулась Уле — на передних зубах следы от помады.
— Тебе чего?
— Отчет. Для Фомина, — отрывисто ответила Ульяна, смотря чуть выше женского плеча.
— Давай сюда, — секретарша схватила странички и проворно втянула их в кабинет, потом окинула девушку еще одним презрительным взглядом и захлопнула дверь.
Оттуда донесся приглушенный мужской голос, ее ответ и грудной смех.
Уля равнодушно пожала плечами и пошла к себе. Старенький экран Нокии показывал три минуты седьмого, самое время ехать домой. Обратная дорога всегда давалась легче. Уля выходила из офиса, оставляя за спиной приземистое сырое здание, пронизанное искусственным дневным светом от трескучих ламп, и шагала по переулку до станции. Ближайшая электричка приходила к десяти минутам. Обычно Уле хватало времени проскочить мрачные подворотни, взбежать по ступенькам перехода и заскочить в двери вагона перед тем, как они захлопнутся. Следующий поезд прибывал только в восьмом часу. Когда вечер складывался неудачно, Уле приходилось топтаться на перроне, грея руки об стаканчик жидкого кофе из автомата, и ждать его целый час.
Сегодня все шло наперекосяк, Ульяна неслась по чужому двору, постоянно натыкаясь на мамочек с колясками и медлительных старух. Один-единственный светофор на ее пути долго отсчитывал секунды до зеленого человечка, а неудачно смятый билет никак не хотел проходить контроль.
Когда она, запыхавшаяся и злая, выскочила на перрон, красные огоньки уже во всю мерцали, оповещая в унисон с женским голосом из динамика, что двери закрываются. Последним рывком Уля подалась вперед, понимая уже, что не успеет. В кармане одиноко звенела мелочь, которую надо было потратить на ужин, а не на противный, но горячий напиток для опоздавшего на поезд неудачника.
Двери противно лязгнули и неотвратимо потянулись навстречу друг другу, когда тонкая, изящная ручка схватилась за одну из них, выставляя наружу носок глянцевого, чуть зеленоватого сапога.
Не веря в свою удачу, Ульяна заскочила в вагон, двери тут же захлопнулись, поезд дернулся и поехал. За грязными стеклами медленно поползли московские дворы. Унылые, осенние, чужие. Ульяна с трудом оторвала от них взгляд и огляделась. В тамбуре, глубоко затягиваясь тонкой сигаретой, стояла девушка, закутанная в мягкое, чуть большое для нее, пальто. Она поглядывала на Улю мерцающими в полутьме глазами и улыбалась, как старой знакомой.
— Уж если нарушать правила проезда, так по-крупному, — сказала она, покачивая тлеющей сигаретой в длинных пальцах. — Задержала отправление и курю в тамбуре.
Девушка хохотнула, туша окурок, достала из кармана пушистые темно зеленые-варежки и в упор посмотрела на Улю.
— Только осень началась, а руки мерзнут, — зачем-то объяснила она. — Пойдем? — И шагнула в вагон.
Ульяна наблюдала за ней, словно завороженная. Лучше было уйти. Дождаться остановки поезда на следующей станции и забежать в соседние двери. Но уверенный взгляд девушки, плавность ее движений, аромат духов и хрипловатый голос заставили Ульяну послушно последовать за незнакомкой и сесть напротив нее.
В вагоне было подозрительно малолюдно. Пара уставших, замотанных женщин с тяжелыми сумками, лысый мужик в спортивной куртке, спящий в углу бездомный старик да еще парочка, страстно целующаяся у тамбура. Ульяна могла прислониться к любому окну носом, спрятаться от всех. Но вместо этого она не отрывала глаз от девушки.
Дурное, отдающее полынью, предчувствие уже билось в Уле, когда незнакомка посмотрела на нее и снова улыбнулась.
— Мерзкая погодка, правда?
— Да, холодно, — только и смогла выдавить из себя Ульяна.
— Друг в твиттере написал, что у него машина на обочине в грязи застряла. Мне кажется, лучше московский октябрь не описать. — И хрипло засмеялась.
Было в ней что-то, притягивающее взгляд. То, как она куталась в широкое пальто, строгое, почти мужское, как уютно смотрелись на его фоне вязанные зеленые варежки, в тон холеным, дорогущим сапогам. Уля нервно сжала холодные пальцы на ногах, которые совсем уже онемели в сырости потертых ботинок.
Девушка сняла одну из варежек, открыла черную сумку и долго копалась в ней, ворча под нос. Потом нашла искомое и вытащила наружу. Темная коробочка шоколадных конфет с невесомой балериной. Длинные пальцы достали пухлый сладкий квадратик в блестящей фольге и протянули Ульяне.
— Нельзя, конечно, вечером такое есть. Но когда в жизни сплошной октябрь, могут спасти только шоколад, виски и секс. Конфету в этом паршивом городе отыскать легче всего... — она все улыбалась, открыто и широко, но в глазах отражалась знакомая тоска.
Теперь Уля разглядела, что лицо девушки было болезненно бледным, под глазами тяжело набухли темные круги, и вся она, дерганная, чересчур активная и разговорчивая, выглядела загнанной в угол кошкой, которая еще вчера была домашней, а сегодня зализывает раны в грязном подъезде.
«Встань и уйди в тамбур, отвернись, уйди, выскочи из вагона на бегу!» — вопил в Уле внутренний голос, но та, зачарованная суматошными движениями незнакомки, ее взглядом и улыбкой, протянула руку, чтобы взять шоколадку.
На секунду их пальцы встретились, Уля успела ощутить холод гладкой кожи, но мир уже медленно растворялся перед глазами, а в нос нестерпимо бил горький, травянистый запах. Он пропитывал собой каждую клеточку окаменевшей Ули, забивался в рот и горло, свербил в носу. Не было ничего, кроме этого осязаемого, плотного духа грядущей беды.
Уля увидела перед собой темный коридор незнакомой квартиры. Девушка, что сидела сейчас напротив, распахнула входную дверь и ввалилась, оскальзываясь на каблуках. Полы ее пальто были вымазаны густой грязью, вся она, растрепанная, с потекшей тушью, выглядела городской сумасшедшей.
Не разуваясь, девушка шагнула в комнату. Уля заметила, как блуждают ее глаза по голым стенам — квадратики на обоях, оставшиеся после снятых рамок, смотрели на хозяйку пустыми глазницами. Та пьяно хохотнула и осела у стены. Одной рукой достала из сумки выпитую наполовину бутылку виски, второй потянулась к тумбочке и вытащила пузырек.
— К черту! К черту все, сволочь... Скотина последняя... Я не стану тут гнить одна, пока ты там трахаешься... — зло шептала она, отсчитывая мелкие, глянцевые таблетки.
А потом зарыдала, давясь слезами, и высыпала на язык добрую пригоршню, не глядя откинула пустой пузырек, сделала большой глоток из темной бутылки и тут же обмякла.
Ульяна в оцепенении наблюдала, как разглаживаются судорожно скривленные черты лица, а по уголкам губ течет противная белая пена. Эта картина так поразила Улю, что она не чувствовала ни полыни, ни дурноты, что накрывала ее во время таких видений. Она смотрела на красивое, подтянутое тело, обряженное в дорогие шмотки, которое на ее глазах убило себя одним дурацким, пьяным решением.
— Эй, бери, говорю! — сидящая напротив девушка пощелкала длинными пальцами у самого носа Ули.
Медленно приходя в себя, Ульяна тяжело перевела взгляд от протянутого ломтика шоколада и посмотрела прямо в карие, тщательно накрашенные глаза незнакомки.
— Не делай этого, — хрипло проговорила Уля, сама не понимая, что творит.
— Что? — губы девушки чуть заметно дрогнули.
— Таблетки. Сегодня вечером. Не смей делать этого, ты еще молодая, ты красивая, он не стоит.
— Откуда ты... — начала было девушка, а ее губы сами собой сжались в тонкую полоску.
Она больше не улыбалась, из ослабших пальцев выпал шоколадный кусочек и остался лежать на грязному полу вагона.
— Просто поверь мне, не надо этого делать, — еще раз повторила Уля, чувствуя, как дрожит всем телом.
Ее мутило, жар проносился по ней, сотрясая в ознобе. Проклятая полынь заполняла нос, не давая вдохнуть. Девушка напротив смотрела на Улю расширенными от страха глазами. Электричка медленно покачнулась и затормозила у остановки.
— Да пошла ты... — злобно бросила незнакомка, судорожно вскакивая.
Она пробежала по проходу, стремительная и высокая, даже не обернувшись. Ульяна проводила ее взглядом, сознание ускользало прочь, она тонула в приступе паники, из последних сил сдерживая рвоту. Но внутри нее зрело мстительное удовольствие.
— На, подавись. Она теперь не станет глотать таблетки. Теперь точно не станет, — не зная кому, зло прошептала Ульяна, поворачиваясь к окну, чтобы в последний раз посмотреть на спасенную незнакомку.
Та уже выскочила наружу, застыла на перроне, оглядываясь, придерживая одной рукой в зеленой варежке ворот пальто, а второй, голой, стискивая сумку в побледневших пальцах. А потом решительно шагнула к переходу. Одно неловкое движение — и каблук сапога поехал на затянутой льдом луже. Девушка пронзительно вскрикнула, роняя сумку, и упала на спину. Глухой удар взлохмаченной головы о стылую плитку перрона заглушил благожелательный женский голос в динамике: «Осторожно, двери закрываются».
Станция качнула за окном, и поезд потащил Улю дальше. Окаменевшая, она провожала глазами перрон, на котором осталась лежать незнакомка в красивом пальто. Из разбитой об плитку головы уже натекла целая лужа алой крови. Вокруг начал собираться любопытствующий народ. Дежурный по станции, стоявший над мертвой, что-то равнодушно говорил в рацию.
Когда они скрылись из виду, Уля долго еще смотрела перед собой, не в силах вдохнуть, проглотить набежавшую от полынной горечи слюну, пошевелить затекшими плечами. И только у своей станции заметила, что на соседнем сидении, там, где сидела незнакомая девушка, так и осталась лежать пушистая зеленая варежка.