Венец из пепла

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Я отсчитывала каждую секунду в ледяной тишине своего личного ада. Комната стала моей клеткой, а я — загнанным зверем, в котором бушевали только два чувства: всепоглощающая ярость и жгучее, неукротимое желание сбежать. Сбежать от этого дома, от этого кольца на пальце, от своего будущего.

Я не разговаривала ни с кем. Слова застревали в горле комом горькой ваты. Я отвечала кивками или игнорированием. Даже с Кармелой, которая тихо стучала в мою дверь, оставляла подносы с едой, которые я чаще всего не трогала, и смотрела на меня глазами, полными немой боли.

На восьмое утро я механически умылась. Вода была ледяной, но я почти не чувствовала ее. В зеркале смотрело на меня бледное, отчужденное лицо с темными кругами под глазами. Я натянула первое попавшееся платье и спустилась вниз.

Завтрак проходил в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Я уставилась в свою тарелку, не видя еды, чувствуя на себе тяжелый, оценивающий взгляд отца и тревожный — Кармелы.

И тогда он нарушил молчание. Его голос прозвучал нарочито мягко, ласково, но для моих ушей это было похоже на скрежет металла.

— Кармелочка, съездите с ней за платьем, — произнес отец, обращаясь к ней, но его слова были приговором для меня.

Платье. Для свадьбы. Моей свадьбы.

Кармела вздрогнула, как от удара током. Она отложила вилку, ее пальцы слегка дрожали.

— Хорошо, — выдохнула она, и в этом одном слове слышалась вся ее тревога, вся ее беспомощность перед волей отца.

Этого было достаточно. Этого проявления покорности. Этого признания того, что ритуал подготовки к моей казне продолжается.

Я резко встала, отодвинув стул с оглушительным скрежетом по паркету. Я не посмотрела ни на кого. Просто развернулась и вышла из столовой, оставив за спиной давящую тишину и полную тарелку.

Я шла по коридору, не видя ничего перед собой. Платье. Они будут выбирать платье, в котором меня поведут к алтарю. К алтарю с ним. К Касперу Риццо.

Я остановилась у огромного зеркала в холле. Моё отражение было бледным призраком. И на руке у этого призрака, на безымянном пальце, холодно сверкало то самое кольцо. Я сжала кулак, так сильно, что ногти впились в ладонь. Но снять его было так же невозможно, как и сбежать.

Где-то позади послышались легкие, торопливые шаги Кармелы. Она догоняла меня, чтобы исполнить приказ. Чтобы отвести меня выбирать саван.

Я шла по коридору, не оборачиваясь на ее шаги. В горле стоял ком, а в груди — ледяная глыба. Платье. Это слово звучало как насмешка.

— Можешь даже не стараться, я пойду голой, — выпалила я, не оборачиваясь, и мой голос прозвучал хрипло и вызывающе. Пусть знает. Пусть все знают, что я не буду притворяться, не буду надевать маску счастливой невесты.

Но Кармела догнала меня. Ее пальцы, теплые и мягкие, обхватили мою руку, заставив замедлить шаг. Она не держала силой, просто касалась, умоляя остановиться.

— Алессия, послушай меня, пожалуйста, — прошептала она, и в ее голосе слышались слезы. — Пожалуйста, я тебя прошу. Просто сделай так, как просят. Ему нужна жена не для любви, ему нужна жена для статуса. Для видимости. Чтобы закрыть дыру, которую оставила... которая образовалась. Ты можешь жить своей жизнью. Просто... играй роль.

Ее слова должны были утешить. Но они лишь ранили глубже. «Играй роль». Стань приложением к его титулу. Украшением, которое молчит и не мешает.

Я резко повернулась к ней, и слезы наконец вырвались наружу, горячие и горькие.

— А может, я хочу любовь? — мой голос дрожал, срываясь на высокой ноте. — Может, я хочу, чтобы мне говорили, как меня любят? Хочу детей. Настоящих, желанных детей, а не... наследников для продолжения рода! Хочу счастья! Разве это так много? Разве я не заслуживаю того, что есть у Виолетты?!

Кармела смотрела на меня, и ее глаза тоже блестели. Она сжала мою руку крепче.

— Ну вдруг будет тебе счастье с ним. Откуда ты знаешь? — она пыталась говорить убедительно, но сама, кажется, в это не верила. — Посмотри на Виолетту. Она боролась за любовь. Она горела постоянно. А сейчас? Сейчас она счастлива. У неё ребенок. У неё семья.

— Разные ситуации! — почти закричала я, вырывая руку. — Энтони... он был жестоким, да. Холодным. Но в нем всегда был огонь! Всегда была страсть, даже если это была страсть к власти и контролю! В нем была жизнь! А Каспер... он просто пустота. Мертвец в дорогом костюме! Как можно бороться за то, чего нет?!

Кармела вздохнула, и ее плечи опустились. Она искала аргументы, цеплялась за последнюю соломинку.

— Ее ситуация была сложнее. Она была обычной, не из нашего мира, работала в стриптиз-клубе. Энтони сделал её насильно своей. Вспомни, как он издевался над ней первые месяцы. Вспомни, как она ушла на год. Вспомни, как её мать убил Риккардо. Как её похитили и пытали.

Она говорила, и передо мной вставали все те ужасы, через которые прошла Виолетта. Боль, унижение, страх, потери.

— Но она не сдалась, — голос Кармелы стал тише, но тверже. — Она жила дальше. Она боролась. За каждый клочок своего счастья. Не сдавайся и ты. Не сдавайся до конца.

Она смотрела на меня с такой верой, с такой надеждой, что стало больно. Она видела в меня отражение Виолетты. Но я не была Виолеттой. Я была всего лишь Алессией. Испорченной, избалованной дочерью мафиозного босса, которая никогда по-настоящему не боролась ни за что в своей жизни. И я не знала, есть ли во мне хоть капля той силы, что была в моей подруге.

Я отвернулась, не в силах больше выдерживать ее взгляд.

— Я не она, — прошептала я в пустоту. — Я не знаю, смогу ли я бороться с призраком.

Ее слова врезались в меня, как ножи. Каждое — отдельный, точный укол в самое больное место.

— Я просто прошу тебя, ради себя же самой. Не испытывай судьбу. Борись.

Она говорила тихо, но с такой силой, с такой отчаянной убежденностью, что я невольно подняла на нее глаза. Ее лицо было искажено болью, но в глазах горел огонь. Огонь, которого не было во мне.

— Ты — должна бороться.

«Должна». Это слово повисло между нами, тяжелое и неумолимое. Кто решил, что я должна? Мир? Судьба? Мой отец?

— Я не смогла, — ее голос дрогнул, и она отвела взгляд, но тут же снова посмотрела на меня, заставляя слушать. — Я не могла бороться, когда меня продали просто твоему отцу...

Она редко говорила об этом. О том, как она стала женой Лючио. Это была не история любви с первого взгляда. Это была сделка. Ее прошлое, ее семья... все было разменной монетой. Ею отдали долг. И она приняла это. Смирилась.

— Но я полюбила ведь его, — выдохнула она, и в этих словах была не сладость, а горечь долгого пути к этому чувству. — Виолетта боролась. Даже сквозь безумие Энтони. Она боролась до конца.

Она говорила о Виолетте, но смотрела на меня. В ее взгляде был вызов. И надежда. Надежда на то, что во мне есть хоть крупица той же силы.

И тогда ее голос сорвался на крик. Тихий, сдавленный, но от этого еще более пронзительный. Крик, который шел из самой глубины ее души, из всех тех лет молчания и принятия.

— Борись и ты!

Он прозвучал не как просьба. Как приказ. Как заклинание. Как последнее, что она могла для меня сделать — не утешить, а встряхнуть. Заставить проснуться.

Я стояла, парализованная, чувствуя, как ее слова эхом отдаются в пустоте внутри меня. «Борись». Как? С чем? С ледяной стеной, в которую мне предстояло упереться? С системой, которая решила все за меня? С человеком, который, скорее всего, даже не заметит моей борьбы?

Но в ее крике была не просто надежда. В нем была правда. Правда о том, что сдаться — значит умереть заживо. Значит навсегда стать той самой куклой, которую все хотят видеть.

Я не знала, смогу ли я бороться. Не знала, есть ли во мне хоть капля той ярости, что горела в Виолетте. Но впервые за эту неделю лед внутри меня дал трещину. Не от тепла, а от силы этого отчаянного крика. От силы чужой веры в меня, когда я сама в себя уже не верила.

Я не ответила. Просто медленно, почти незаметно кивнула. Не из согласия, а из понимания. Понимания того, что путь вниз, в бездну отчаяния, для меня закрыт. Остался только один путь — вперед. Сквозь лед.

Ее слова все еще горели в ушах, как раскаленные угли. «Борись». Они висели в воздухе, требуя ответа. Действия. Какого-то жеста, пусть даже самого отчаянного и безнадежного.

Я глубоко вздохнула, вытирая ладонью мокрые щеки. Ярость никуда не делась. Она клокотала внутри, но теперь в ней появилась странная, остраненная решимость. Если уж мне суждено быть проданной, как вещь, то я буду самой непокорной, самой неудобной вещью, которую они когда-либо покупали.

— Поехали, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло, но уже без истеричных нот. Он был плоским. Решительным.

Я повернулась и пошла к выходу, не глядя на Кармелу.

— Алессия, — она цокнула языком, догоняя меня. В ее голосе слышалась тревога — она поняла, что моя покорность слишком внезапна и подозрительна.

Я остановилась и обернулась. Взгляд мой был прямым, почти вызовом.

— Нет. Виолетта была в красном. Я буду в чёрном, — объявила я, и каждое слово падало, как камень. — Черный — означает «сгорела». — Я горько усмехнулась, чувствуя, как эта метафора ранит меня саму, но и придает сил. Пусть все видят. Пусть все знают, на что они обрекают меня. Не на свадьбу. На похороны. На похороны всех моих надежд.

Я увидела, как Кармела побледнела. Она хотела что-то сказать, возразить, умолять выбрать что-то традиционное, что-то, что не будет кричать о протесте на весь их благочестивый мир.

— Поехали, — повторила я уже тверже, разворачиваясь и направляясь к двери, за которой ждала машина.

Я шла, чувствуя тяжелое, холодное кольцо на пальце. Оно больше не было просто украшением. Теперь оно было моей личной траурной печатью. И черное платье станет моим саваном. Моим молчаливым, но абсолютным протестом против их сделки, их правил, их ледяного мира.

И пусть это была всего лишь символика. Пусть это не меняло сути. Но это было мое. Мое решение. Мой первый шаг в этой борьбе, о которой она так кричала. Пусть и шаг в сторону тьмы.

Машина плавно катила по улицам, но я не видела города за тонированными стеклами. Перед глазами стояло лишь одно: холодное, насмешливое сверкание кольца на моем пальце. Я сжимала и разжимала кулак, чувствуя, как металл впивается в кожу. Каждое его движение было напоминанием — ты собственность. Ты вещь. Смирись.

Но внутри, вопреки всему, тлела искра. Та самая, что зажглась после отчаянного крика Кармелы. Не надежда. Нет. Скорее, яростное, разрушительное желание хоть как-то заявить о себе. О своей боли. О своем несогласии.

Мы подъехали к бутику. Нежный, кремовый фасад, золотые буквы, изящные манекены в белых платьях за стеклом — все кричало о традиции, о чистоте, о счастье, которого у меня не будет.

Охранник открыл дверь. Я вышла, не дожидаясь, пока Кармела обойдет машину. Воздух пах дорогими духами и свежим кофе из соседнего кафе. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Не от страха. От предвкушения маленькой, но собственной победы.

Я распахнула тяжелую стеклянную дверь и переступила порог. В бутике царила тихая, торжественная атмосфера. Мягкий свет софитов падал на шелк и кружева. Консультант с идеальной улыбкой уже двигалась нам навстречу.

Я не дала ей открыть рот.

— Черное свадебное платье, — прозвучал мой голос. Громко. Четко. Разрушая всю эту сладкую, воздушную иллюзию.

Слова повисли в воздухе, как вызов. Как пощечина.

Идеальная улыбка консультанта замерла, затем медленно сползла с ее лица, сменившись на полное недоумение и легкий ужас. Она оглянулась на Кармелу, ища поддержки, объяснения, знака, что это дурная шутка.

— Мисс, но... свадебные платья... они белые... или слоновой кости... — растерянно пролепетала она.

Кармела стояла позади меня. Я не видела ее лица, но чувствовала ее напряженное молчание. Она не стала меня останавливать. Не стала уговаривать. Она просто наблюдала. И в ее молчании была своя поддержка.

— Вы глухая? — я сделала шаг вперед, мои каблуки громко стукнули по паркету. — Я сказала черное. Или у вас нет таких? Значит, бутик не дотягивает до уровня.

Я видела, как консультантка краснеет, теряется. Мое поведение было грубым, недопустимым. Но мне было плевать. Плевать на их правила, на их приличия. Пусть все знают, какая строптивая невеста досталась Касперу Риццо. Пусть это будет моя маленькая месть. Мой первый, крошечный акт неповиновения в мире, где у меня отняли право выбора.

Я стояла посреди роскошного бутика, в своем гневе и отчаянии, и требовала черное платье. Платье цвета своей сгоревшей надежды. И в этот момент, глядя на испуганное лицо консультантки, я чувствовала не стыд, а горькое, щемящее удовлетворение.

Тишина в бутике стала густой, звенящей, нарушаемой лишь тихим перешептыванием где-то в глубине зала и доносящимся с улицы приглушенным гулом города. Консультантка все еще стояла передо мной, ее лицо было бледным полотном, на котором смешались шок, непонимание и профессиональная выучка, не позволяющая ей просто развернуться и уйти. Ее пальцы нервно перебирали край блокнота, который она держала.

И тогда Кармела нарушила это напряженное молчание. Ее голос прозвучал тихо, осторожно, словно она боялась спугнуть хрупкое перемирие или, наоборот, спровоцировать новый взрыв.

— Алессия, ты уверена? — спросила она, и в ее тоне не было упрека. Была тревога. Глубокая, выстраданная тревога. Она смотрела на меня не как на капризного ребенка, а как на человека на краю пропасти, который собирается совершить отчаянный, возможно, непоправимый поступок.

Ее вопрос повис в воздухе. Он был не попыткой остановить меня, а последней проверкой. Последним шансом передумать, пока не стало слишком поздно.

Я почувствовала, как все внутри меня сжимается в один тугой, болезненный комок. Гнев, обида, страх, отчаяние — все это кричало в один голос. И этот крик вырвался наружу.

— Да! — мое слово прозвучало не как ответ, а как выкрик. Резкий, сдавленный, полный такой неистовой, неподдельной боли, что даже консультантка невольно отшатнулась. — Да, я уверена! Я хочу черное! Понимаете? Черное!

Я не кричала на них. Я кричала в пустоту. В мир, который так несправедливо со мной обошелся. В отца, который меня продал. В Каспера, который меня купил. В судьбу, которая уготовила мне роль живой мертвецы в браке с человеком-призраком.

Мое дыхание стало частым, прерывистым. Я чувствовала, как по щекам снова текут слезы, но я даже не пыталась их смахнуть. Пусть видят. Пусть все видят, какую цену я заплачу за их «выгодную партию».

Я посмотрела на Кармелу, и в ее глазах я увидела не осуждение, а понимание. И бесконечную грусть. Она видела не просто строптивую невесту. Она видела мое отчаяние. И в тот момент ее молчаливое понимание было мне нужнее любых слов.

Я обернулась к консультантке, мой взгляд был мокрым от слез, но твердым.

— Черное свадебное платье, — повторила я уже тише, но с непоколебимой уверенностью. — Пожалуйста. Или мы идем в другой бутик.

Консультантка, наконец, вышла из ступора. Она кивнула, быстрее, чтобы скрыть свое смущение и растерянность.

— Конечно, мисс конечно у нас есть... несколько эксклюзивных моделей... в темных тонах... для особых случаев... — она замялась, понимая, что никакие слова не смогут сделать эту ситуацию нормальной. — Пожалуйста, пройдемте в примерочную, я принесу... варианты.

Она поспешно ретировалась вглубь бутика, оставив меня и Кармелу одних в звенящей тишине роскошного зала. Я стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как адреналин понемногу отступает, сменяясь ледяной пустотой и горьким осознанием того, что моя маленькая победа ничего не меняет. Абсолютно ничего. Но хотя бы это было мое решение. Мой протест. Мой черный цвет в их безупречно белом мире.

Я отступила на несколько шагов и почти рухнула в ближайшее кресло для клиентов — мягкое, бархатное, невероятно неудобное в своей показной роскоши.

И тут меня накрыло. Волна такая огромная и сокрушительная, что я не смогла ей противостоять. Все, что копилось неделю — весь ужас, вся ярость, все отчаяние — вырвалось наружу. Я не просто заплакала. Я разрыдалась. Глухие, надрывные рыдания выворачивали меня наизнанку. Я вся дрожала, вцепившись пальцами в бархатную обивку кресла, пытаясь хоть как-то удержаться в реальности, пока мир вокруг рушился и уплывал из-под ног. Слезы текли ручьями по лицу, капали на дорогой паркет, оставляя темные пятна. Мне было все равно, кто видит. Было плевать на приличия. Это была агония.

Я не знаю, сколько времени прошло. Может, минута, может, пять. Но постепенно рыдания стали тише, перейдя в прерывистые всхлипы. Тело обмякло, стало тяжелым и ватным. И именно в этой пустоте, что осталась после бури, я услышала тихий голос Кармелы. Она не трогала меня, не пыталась обнять. Она просто стояла рядом, щитком между мной и возможными взглядами, и тихо говорила:

— Дыши, солнышко. Просто дыши. Выдыхай. Всё. Всё, ты справилась. Самое страшное уже позади.

Ее слова не несли особого смысла. «Самое страшное» только начиналось. Но ее спокойный, ровный тон был тем якорем, который не давал мне совсем уйти на дно. Я сделала глубокий, дрожащий вдох, затем выдох. Еще один. Воздух снова начал поступать в легкие.

И в этот момент вернулась консультантка. Она шла медленно, почти церемонно, неся на руках несколько платьев. И они были... черными. Не просто темными. Именно черными. Глубокого, насыщенного, траурного черного цвета.

Я быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони, смахивая следы слез. Унижение от своей слабости смешалось с новым приливом решимости. Нет. Я не позволю им увидеть меня сломленной. Не здесь. Не сейчас.

Я поднялась с кресла, выпрямила спину и провела рукой по волосам, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. Голова гудела, глаза, наверное, были красными и опухшими, но взгляд я старалась сделать твердым.

— Показывайте, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, но уже без дрожи.

Консультантка, избегая смотреть мне в глаза, повесила платья на специальную вешалку. Они были разными. Одно — строгое, почти аскетичное, из тяжелого шелка, без единого украшения. Другое — кружевное, с тончайшей, почти паутинной вышивкой, от которой черный цвет казался еще более глубоким и зловещим. Третье — с драпировками и шлейфом, театральное, трагическое.

Я стояла и смотрела на них. На свои похороны, сшитые из шелка и кружева. И в этот момент я не плакала. Я просто собралась. Вся моя боль, весь гнев заморозились внутри в один твердый, холодный комок решимости. Если это мой крест, я понесу его до конца. Но я сделаю это так, как хочу я. В своем черном платье.

Мой взгляд скользнул по трем платьям-призракам, трем воплощениям моего траура по несбывшемуся будущему. Первое было слишком строгим, слишком похожим на монашеское облачение. Третье — слишком театральным, почти карнавальным, как костюм для роли, в которую я не хотела верить.

А вот второе... Оно притягивало взгляд. Строгое, но не аскетичное. Из плотного черного шелка, который на свету отливал глубоким синеватым отблеском. Его главной деталью были рукава — длинные, расшитые тысячью мельчайших черных бусин, которые должны были звонко стучать при каждом движении, словно траурные четки. И тончайшее, почти невесомое черное кружево на воротнике-стойке и на подоле, добавляющее ему какого-то зловещего, похоронного изящества. Оно было одновременно и роскошным, и безнадежно печальным.

— Второе, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть более уверенно. — Хочу примерить второе.

Консультантка, все еще бледная, но подобравшая себя, кивнула и с помощью Кармелы осторожно сняла платье с вешалки. Они понесли его вглубь бутика, к огромной примерочной с зеркалами во весь рост. Я последовала за ними, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться, но теперь уже не от слез, а от странного, леденящего спокойствия.

Я осталась одна в примерочной. Полумрак, приятная прохлада. Платье висело передо мной на бархатной вешалке, словно темная икона. Я медленно сняла свое повседневное платье, ощущая мурашки на коже. Каждое движение было механическим. Потом я взяла его. Ткань была тяжелой, холодной и невероятно гладкой под пальцами.

Я надела его. Оно скользнуло по коже, как вторая кожа, идеально садясь по фигуре. Консультантка, должно быть, угадала размер с первого взгляда — профессиональная привычка. Я застегнула потайную молнию сбоку, и платье сомкнулось на мне, как панцирь.

Я повернулась к зеркалу.

И замерла.

В отражении стояла не я. Стояла незнакомка. Призрак. Невеста тьмы. Платье облегало каждую линию моего тела, подчеркивая стройность, но его черный цвет и мрачное великолепие вышивки делали меня похожей на ожившую статую с какой-то готической гробницы. Мои темные волосы, обычно такие живые, казались частью общего траурного образа. Лицо, бледное после слез, с яркими пятнами румянца на щеках от недавних рыданий, контрастировало с глубоким черным цветом и казалось почти белым, бесплотным. А в огромных, еще влажных глазах читалась такая бездонная пустота и покорность судьбе, что по мне снова пробежали мурашки.

Я сделала шаг. Бусины на рукавах мягко звякнули, нарушая тишину. Звук был похож на тихий перезвон колоколов. Похоронный перезвон.

Я не плакала. Я просто смотрела на свое отражение. На женщину, которую мне предстояло собой считать. На жену Каспера Риццо. И платье... оно было идеально. Оно было мной. Моей болью, моим протестом, моей капитуляцией — всем сразу.

Я не знала, сколько простояла так. Но потом я услышала тихий голос Кармелы из-за двери:

— Алессия? Все хорошо?

Я глубоко вздохнула, все еще не отрывая взгляда от зеркала.

— Да, — ответила я, и мой голос прозвучал ровно и холодно, как гладь черного озера. — Выхожу.

Я сделала последний глубокий вдох перед зеркалом, глядя в глаза своему отражению — этой траурной незнакомке в ослепительно-черном шелке. Затем я повернулась и толкнула дверь примерочной.

Кармела и консультантка замерли, увидев меня. Консультантка прикрыла рот рукой, ее глаза округлились — то ли от ужаса, то ли от невольного восхищения этим мрачным великолепием. Кармела же просто смотрела. Молча. Ее лицо было бледным, а во взгляде читалась такая глубокая, щемящая боль, что мне стало не по себе.

Я прошла несколько шагов к центру зала, к небольшому возвышению с зеркалом, предназначенному для демонстрации нарядов. Мои движения были медленными, почти механическими. Я остановилась и обернулась к ним.

Горькая, кривая улыбка тронула мои губы.

— Наверное, я должна была быть в этом бутике счастливой, — прозвучал мой голос. Он был тихим, но абсолютно четким, без тени дрожи. В нем слышалась лишь ледяная, горькая ирония. — Должна была примерять белые кружева, краснеть от восторга и выбирать фату... а не вот это. — Я провела рукой по скользкой, холодной ткани платья, и бусины снова мягко звякнули.

Я посмотрела прямо на Кармелу, поймав ее взгляд, полный сострадания.

— Как платье, Кармел? — спросила я, и в моем тоне не было вопроса. Был вызов. Была просьба о подтверждении. Подтверждении того, что я вижу в зеркале. Подтверждении моего выбора. Моего протеста.

Я стояла перед ней в этом воплощении траура и неповиновения, и ждала. Ждала ее оценки. Ее приговора. Потому что ее мнение в тот момент значило для меня больше, чем мнение всего мира.

Кармела медленно обошла меня, ее взгляд скользил по тяжелому шелку, впитывая каждый мрачный блик, каждую тень, ложившуюся складками траурного платья. Воздух в бутике казался густым и сладковатым, как запах увядающих цветов.

— Платье... — начала она и вздохнула, и в этом вздохе было столько понимания и тихой грусти, что у меня снова сжалось горло. — Ужасающе прекрасное.

Она остановилась передо мной, ее карие глаза были серьезны и полны какой-то странной, горькой нежности.

— Сюда бы еще фату, — произнесла она уже более твердо, как будто принимая мой выбор и доводя его до совершенства, до той самой черты, за которой протест становится искусством. — Какую ты хочешь? Черную тоже?

Ее вопрос повис в воздухе. Черная фата. Это был бы окончательный приговор. Последний штрих в портрете невесты-вдовы.

— Да, — выдохнула я, и это слово прозвучало как обет. Как клятва верности самой себе, своей боли, своему гневу.

Кармела кивнула, и на ее губах появилась слабая, почти невидимая улыбка — не радостная, а полная горького торжества.

— Ну вот. Фату и... белые розы, — объявила она, и в ее голосе зазвучали ноты режиссера, создающего свой самый пронзительный спектакль. — Тогда будет просто вау. Это будет символика того, что ты не сломалась. Что ты пришла. Даже с такой болью, что у тебя в сердце и на душе. Ты пришла, неся свою боль как знамя. И белые розы... они будут как последний след невинности, которую у тебя отняли. Как насмешка над всей этой бутафорией.

Она говорила, и перед моими глазами возникал этот образ. Я — в черном, в черной фате, с белыми розами в руках. Не невеста. Мученица. Призрак на своем собственном празднике жизни. Это было жутко. И идеально.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале — бледное лицо, огромные глаза, черное платье — и представила себе завершающие штрихи. Да. Это будет именно так. Пусть все увидят. Пусть все запомнят. Пусть Каспер Риццо видит, кого он получил. Не покорную куклу, а женщину, чья душа умерла, но чья воля все еще способна нанести удар.

— Ты точно решила? Назад пути не будет,— прошептала Кармела.

— Да. Решила точно. Я буду в чёрном и с белыми розами.