Венец из пепла

Сегодня я была в хорошем настроении. Легкомысленном, почти игривом. Пока что ещё Виолетте и Кармеле звонить не буду, решила я. Эта игра с Каспером оказалась куда увлекательнее. Потому, надев легкое платье, распустив волосы и слегка подкрасив губы, я отправилась на его поиски, чувствуя себя охотницей, выслеживающей редкую и опасную дичь.

Я обыскала кабинет — пусто. Прошла через зимний сад — лишь горничная поливала орхидеи. Столовая и гостиная тоже были безжизненны. Внезапно я оказалась у тяжелой дубовой двери в дальнем конце коридора на втором этаже. Я никогда не заходила сюда. Это была его территория. Самое сердце львиного логова.

Дверь была приоткрыта. Я толкнула ее, и в нос ударил знакомый, густой запах — его парфюм, смешанный с ароматом дорогой кожи и воска для дерева. Сердце заколотилось чаще. Я быстро оглянулась — в коридоре ни души — и проскользнула внутрь, притворив за собой дверь.

Комната была огромной, тонущей в полумраке. Шторы были плотно задвинуты, пропуская лишь тонкие золотые лучи света, в которых плясали пылинки. Все было безупречно чисто, минималистично и строго, как в гостиничном номере премиум-класса, лишенном личных вещей. Ни книг на тумбочке, ни разбросанной одежды. Лишь массивная кровать, шкаф и пара абстрактных картин на стенах.

Мое легкомыслие стало понемногу испаряться, сменяясь странным, щемящим любопытством. Я осторожно прошлась по ковру, почти неслышно, вглядываясь в детали, пытаясь найти хоть что-то, что говорило бы о человеке, живущем здесь, а не о машине.

И тогда я увидела ее. На прикроватной тумбочке, рядом с часами, стояла небольшая серебряная рамка. Но она была повернута стеклом вниз.

Мое дыхание застряло в горле. Я почувствовала, как будто нахожусь на краю пропасти, куда нельзя заглядывать. Но любопытство оказалось сильнее. На цыпочках я подошла к тумбочке, замерла на мгновение, прислушиваясь к тишине, а затем, почти не дыша, медленно подняла рамку.

И увидела их.

Каспер. Но не тот, которого я знала. Его лицо на фотографии было моложе, мягче. На нем была не маска холодного безразличия, а самая настоящая, безудержная улыбка, от которой светились глаза. Его рука обнимала за плечи хрупкую девушку с белокурыми волосами и яркими, смеющимися зелеными глазами. Они смотрели друг на друга, и между ними проходила такая мощная, такая очевидная связь, что от нее перехватило дыхание. Они выглядели счастливыми. Безумно, ослепительно, безоговорочно счастливыми.

А внизу, изящным почерком, была выведена надпись: «Вивиана».

Не «Вивиана Риццо». Просто «Вивиана». Как сокровенная, личная тайна.

Его жена. Та самая, которая умерла. Не просто абстрактное упоминание, не «прошлое», а живой, реальный человек, чей смех, казалось, все еще витал в пыльном воздухе этой комнаты. Та, ради которой он когда-то умел улыбаться.

Вся моя наглая самоуверенность, все игривое настроение разом улетучились, словно их и не было. Рука дрогнула. Мне стало стыдно. Стыдно за свое вторжение, за свои глупые попытки «приставать», за то, что я стояла здесь, в самом святилище его боли, дыша его воздухом и трогая его самые потаенные, спрятанные от всех воспоминания.

Я ощутила себя воришкой, грязной и мелкой.

Я резко, почти уронив, поставила фотографию обратно, точно в то же положение — стеклом вниз. Чтобы скрыть этот взгляд. Эту улыбку. Эту жизнь, которой больше не было.

Я выскочила из комнаты, притворила дверь и почти бегом бросилась по коридору, спускаясь по лестнице вниз. Сердце бешено колотилось, но теперь не от возбуждения, а от паники и какого-то щемящего, непонятного горя.

Я спустилась в гостиную и остановилась, прислонившись лбом к холодному стеклу панорамного окна. Перед глазами все еще стояло их лицо — ее смех и его улыбка.

Внезапно все его ледяное безразличие, его ярость, его слова о собственности обрели новый, чудовищный смысл. Это была не просто жестокость тирана. Это была плотоядная боль того, кто уже однажды потерял то, что считал своим. Навсегда.

И моя игра, мои попытки «нажать на кнопку» внезапно показались не дерзкими, а ужасающе глупыми и жестокими. Я не будила зверя. Я тыкала палкой в свежую, незаживающую рану.

Я стояла у окна, глядя на идеальный, ухоженный сад, и чувствовала, как по щекам катятся предательские слезы. Я не плакала от страха. Я плакала от стыда и от внезапного, острого понимания того, в какую глубокую, темную воду я так легкомысленно полезла.

Я почти бегом ворвалась на кухню, мои пальцы дрожали. Мне нужно было просто сделать что-то обыденное, механическое, чтобы заглушить хаос в голове. Чтобы смыть со своих губ эту краску, которая вдруг показалась такой пошлой, а с пальцев — невидимую пыль с той серебряной рамки.

Я с ходу схватила первый попавшийся стакан, с грохотом поднесла его к диспенсеру с водой и нажала на кнопку, не глядя. Вода забила струей, переливаясь через край, орошая мне пальцы и рукав платья. Я не обращала внимания. Я смотрела в одну точку, а перед глазами все еще стояли они — два счастливых человека в солнечном свете, которого не было в его спальне.

— Алессия.

Его голос прозвучал прямо у меня за спиной. Тихий, низкий, беззвучный, как удар шелковым ножом. Он возник из ниоткуда, как призрак, как материализация моих мыслей.

Я завизжала. Коротко, бесконтрольно, от неожиданности и натянутых до предела нервов. Стакан выскользнул из мокрых пальцев и разбился о каменный пол с оглушительным, хрустальным треском. Ледяная вода обожгла лодыжки.

Я резко развернулась, отскакивая от него, и вцепилась обеими руками в край кухонной тумбы, чтобы не упасть. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко, заглушая все другие звуки. Передо мной стоял он. Бесшумный, неумолимый, загородивший собой выход. Его глаза скользнули с моего перекошенного от испуга лица на лужу воды и осколки у наших ног, а затем медленно, неспешно вернулись ко мне.

— Нервозность? — произнес он спокойно, и в его голосе не было ни капли удивления. Была лишь холодная, хищная концентрация. Он видел мой испуг, видел дрожь в руках, видел следы слез на щеках, которые я не успела стереть. Он видел все. И вычислял причину.

Я не могла вымолвить ни слова, лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как предательская дрожь бежит по всему телу. Я была загнана в угол, прижата к собственной неловкости.

Он сделал шаг вперед. Не торопясь. Его полированные туфли избежали лужи, поставив его прямо передо мной. Он был так близко, что я снова почувствовала запах его парфюма, тот самый, что витал в его спальне. Теперь он пах не просто дорого — он пах тайной. И болью.

— Что-то случилось? — спросил он, и его взгляд был буравящим, проникающим прямо в душу, выискивая спрятанные там секреты. Он знал, что случилось. Он чувствовал перемену во мне. И теперь он собирался выяснить, что именно заставило его собственность так внезапно затрепетать.

— Нет! — мой голос прозвучал резко, почти истерично, сорвавшись с губ без моего позволения. Я отпрянула назад, ударившись спиной о холодную металлическую поверхность холодильника. — Отойди и держи дистанцию!

Он не отступил. Напротив, он замер, словно я — интересная букашка, внезапно зашипевшая на ботинок. Его темная, идеально очерченная бровь медленно поползла вверх. Это был не вопрос, не удивление. Это был безмолвный, унизительный жест крайнего любопытства. «Смотри-ка, она еще и кусается».

Его молчание было хуже любого крика. Оно давило, заставляя моё сердце колотиться в грудной клетке с такой силой, что казалось, он должен его слышать.

— Не подходи, — выдохнула я уже почти беззвучно, шепотом, полным отчаяния и непонятной даже мне самой мольбы.

Но он уже сделал шаг. Всего один. Плавный, бесшумный, сокративший и без того ничтожное расстояние между нами до критического. Его тень накрыла меня целиком, забрав остатки света и воздуха. Он не протягивал рук, не пытался схватить. Он просто присутствовал. Своей массой, своим ростом, своей неумолимой, леденящей волей.

Он наклонил голову, изучая мое лицо, как криминалист изучает улику. Его глаза, холодные и проницательные, скользнули по влажным от слез ресницам, по размазавшемуся легкому блеску на губах, по дрожащим уголкам губ. Он видел следы непонятного ему смятения, и его аналитический ум уже начал просчитывать переменные.

— Почему ты плачешь, Алессия? — его голос был тихим, почти интимным, но в нем не было ни капли тепла. Это был голос следователя, только начинающего допрос. Он видел эффект, но еще не знал причины. И это незнание делало его взгляд еще более пристальным, еще более опасным. — Твоя новая тактика? Или что-то случилось?

В последнем вопросе прозвучала легкая, едва уловимая нотка чего-то, что не было ни гневом, ни расчетом. Мгновенное сканирование окружающего пространства на предмет угрозы его собственности. Он еще не связал мое состояние со своей спальней, но уже уловил, что дисбаланс в системе произошел. И теперь он собирал данные.

И самый ужас был в том, что отступать было некуда. За моей спиной — лишь холодный металл. А передо мной — вся бездна его власти и моего нечаянного предательства, которое он вот-вот раскроет.

Я посмотрела под свои ноги. И всё внутри оборвалось. Не вода. Не просто лужа. Стекло.

Осколки, острые и беспощадные, как его взгляд, усеяли каменный пол, отражая в своих гранях тусклый кухонный свет. Они лежали там, где секунду назад был стакан — хрупкое доказательство моего спокойствия, которое я так отчаянно пыталась сохранить.

Стекло. Повсюду.

И сквозь этот хаос, сквозь мерцание осколков, мне померещилось их лицо. Нет, не просто лицо — ее улыбка. Та самая, безудержная, ослепительная улыбка Вивианы. Она будто проступила сквозь битое стекло, сквозь ледяную воду, залившую мои ноги, и снова уставилась на меня. Прямо в душу.

Мое сердце, и без того бешено колотившееся, замерло на болезненный удар, а затем рванулось с новой, лихорадочной силой. Я почувствовала, как вся кровь разом отливает от лица, оставляя кожу ледяной и липкой. Ладони вспотели, а ноги стали ватными, предательски подкашиваясь.

Я подняла взгляд, полный чистого, немого ужаса, на Каспера. Я не просто смотрела — я впилась в него, как в последнюю точку опоры в рушащемся мире, одновременно желая и чтобы он исчез, и чтобы он... что? Объяснил? Помог? Нет. Это было немыслимо.

Он видел. Видел мой испуг, мою бледность, это предательское дрожание, которое теперь пробежало по всему телу, от кончиков пальцев до сведенных челюстей. Я не могла это контролировать. Это была физическая реакция, животный ужас от осознания, что я прикоснулась к чему-то священному и сломала это. Разбила стакан. Разбила его покой. Разбила свою наивную уверенность.

«Что за херня со мной?!» — пронеслось в голове панической, бессвязной мыслью. Это же просто фотография! Прошлое! Мертвая женщина!

Но это была ложь. В тот момент, глядя на осколки у своих ног и на живую, дышащую боль перед собой, я поняла — для него это не прошлое. Это вечно длящееся настоящее. И я, со своим легкомыслием, ворвалась прямо в его эпицентр.

И теперь меня трясло не от страха перед ним. Меня трясло от стыда. От осознания чудовищной глубины его потери, которую я своим вторжением осквернила. И от леденящего ужаса, что он вот-вот это поймет.

Я сделала шаг от него, инстинктивное движение прочь от этого пронизывающего взгляда, от давящей близости. Но мое движение прервалось резко и неожиданно.

Он не схватил меня. Он был слишком хитер для грубой силы. Вместо этого кончик его полированного ботинка легким, но неумолимым движением поддел мою ступню, заставив меня осесть на пятку. Это был не удар, а скорее холодное, методичное блокирование. Как останавливают непослушного щенка.

— Куда по стеклу,— проговорил он холодно, и его голос был плоским, лишенным даже намека на заботу. Это был голос хозяина, констатирующего глупый и опасный поступок своей собственности.

Но его слова не долетели до меня. Они разбились о непроницаемый колокол паники и стыда, в котором я заточила себя. Я слышала лишь глухой, отдаленный гул, будто он говорил со мной из-за толстого стекла.

— Алессия, — Он позвал мое имя снова, и на этот раз в его интонации проскользнула тонкая, как лезвие бритвы, нотка нетерпения. Любопытство сменилось раздражением. — Что с тобой?

Что со мной? Во мне бушевал ураган из обломков моей самоуверенности, ледяного стыда и острого, пронзительного горя за него, за того другого Каспера с фотографии, которого больше не существовало. Но я не могла выговорить ни слова. Я просто замерла, превратившись в статую, вкопанную в пол среди осколков и лужи. Мой взгляд был пустым, устремленным куда-то сквозь него, в пространство, где все еще стояли их счастливые лица.

Я чувствовала на себе его взгляд, тяжелый и аналитический. Он изучал мой бледный, вероятно, абсолютно потерянный вид, мои широкие, невидящие глаза. Он собирал данные, и я была живым, дышащим противоречием, которое не поддавалось его немедленной логике.

— Все нормально, — выдавила я наконец. Мой голос прозвучал по чужому, плоским, безжизненным тоном, эхом отозвавшись в оглушающей тишине кухни. — Мне нужно в комнату.

Это была не просьба. Это была констатация факта. Единственная мысль, которая смогла пробиться сквозь хаос: бежать. Спрятаться. Запереться в четырех стенах и попытаться стереть из памяти изображение той улыбки, которая жгла мне душу сильнее, чем любая его ярость.

— Пусти... — прошептала я, и мой голос был едва слышным, сорванным шепотом, полным безвольной мольбы. В нем не осталось ни капли прежнего вызова, лишь гнетущая, унизительная слабость. Это был звук полного поражения.

Но он не двигался. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни гнева, ни даже привычной холодности. Было лишь хищное, сконцентрированное любопытство. Он держал мою ногу своим ботинком не с силой, а с непререкаемой властью. Это был не захват, а утверждение. Легкий, но абсолютный контроль. Я была пришпилена к месту, как бабочка в коллекции, и любое резкое движение грозило порезом об острые края стекла, разбросанного вокруг.

Его молчание было хуже любых слов. Он изучал меня в этом унизительном положении: мои дрожащие руки, вцепившиеся в край стола для равновесия, мой заблестевший от непролитых слез взгляд, бледность кожи, контрастирующую с теперь уже аляповатой краской на губах. Он видел панику, но не понимал ее источника, и это непонимание заставляло его копать глубже, заставляло его не отпускать.

Его нога под моей ступней была не тяжелой, но неумолимой. Это был якорь, который не давал мне уплыть в желанное бегство, заставляя остаться лицом к лицу с последствиями моего вторжения и с его пронизывающим, вычисляющим взглядом. Он чувствовал, что случилось что-то важное, что-то, что сломало мою дерзкую игру, и он не отпустит, пока не узнает, что именно.

— Что случилось? — его вопрос на этот раз прозвучал как ультиматум. Тихо, но с таким давлением, что воздух казалось вот-вот лопнет.

— Да отпусти! — это был уже не голос, а вопль загнанного зверя, хриплый и разорванный. Я рванула ногой, слепая от паники, и сбросила его ботинок.

Я сделала шаг. Не назад, а вперед, в сторону выхода. Прямо на поле битого стекла. Тупой, мокрый хруст  был отвратителен. Но боли я не почувствовала. Ни единой вспышки. Тело онемело, закованное в панцирь шока и всепоглощающего стыда. Я была не в том состоянии, чтобы чувствовать что-либо физическое.

— Блять.

Он произнес это беззвучно, почти как выдох, но от этого слово прозвучало в сто раз страшнее любого крика. Это была не эмоция, а приговор.

Его рука — быстрая, точная и невероятно сильная — сомкнулась вокруг моей лодыжки. Он не просто схватил, он выдернул мою ногу из опасной зоны, заставив меня пошатнуться и чуть не упасть на него. Его пальцы впились в кожу и мышцы с такой силой, что я непроизвольно вскрикнула от неожиданности и унижения.

— Сказал же. Куда. По. Стеклу. — он говорил сквозь стиснутые зубы, отчеканивая каждое слово, вдалбливая его в меня. Его лицо было близко, и в его глазах я наконец увидела не холодное любопытство, а первую искру настоящей, неконтролируемой ярости. Ярости из-за того, что его собственность пытается сама себя уничтожить.

— Отвали! — прошипела я, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. Слезы, которые я пыталась сдержать, наконец хлынули, горячие и предательские. — Не трогай меня! Мне не нужна твоя забота, ничего не нужно! Каспер, отпусти!

Я кричала его имя уже не как вызов, а как мольбу, полную отвращения и к нему, и к себе самой. Но он лишь сильнее сжал пальцы, и в его взгляде что-то щелкнуло. Мольба не разжалобила его. Она лишь подтвердила, что что-то сломалось. И он намерен был выяснить что.

Его терпение лопнуло. Одно мое движение, один этот жалкий побег по битому стеклу, и холодная ярость сменилась мгновенным, безжалостным действием.

Он не просто взял меня — он подхватил меня, как тюк, одним мощным движением, легко и бесцеремонно, игнорируя мои попытки вырваться. Мои ноги, еще секунду назад стоявшие на полу, беспомощно повисли в воздухе. Я брыкалась, пыталась ударить его, оттолкнуть, но он был непоколебим, как скала. Его сила была абсолютной, подавляющей.

Он усадил меня на холодную поверхность кухонной тумбы. Ледяной металл впился в бедра сквозь тонкую ткань платья. Я попыталась соскользнуть на пол, но он встал между моих ног, заблокировав меня своим телом, прижав меня к шкафам.

— Перестань, — его голос был низким и опасным, но в нем уже не было вопросов. Это был приказ.

Я не послушалась, продолжая дергаться, слепая от паники. И тогда его рука резко дернулась к карману брюк. Движение было отработанным, быстрым и точным. В его пальцах блеснул небольшой прозрачный шприц-инжектор, без лишних игл — устройство, предназначенное для мгновенного действия.

Я замерла на долю секунды, уставившись на него в немом ужасе. Нет. Нет...

Но было уже поздно. Он даже не смотрел на место укола. Резким, уверенным движением он приставил его к моему бедру, сквозь ткань платья, и нажал.

Раздался тихий, шипящий звук. Я ахнула от внезапного укола — не столько боли, сколько шока от предательства и насилия. Холодок тут же разлился по вене, пополз вверх.

Мир начал уплывать из-под ног с пугающей скоростью. Сила мгновенно покинула мои конечности, ставшие ватными и тяжелыми. Звуки кухни — его дыхание, мои собственные всхлипы — стали приглушенными, доносясь как будто из-под толстой воды. Свет померк.

Последнее, что я увидела, прежде чем сознание окончательно потемнело, — это его глаза. Холодные, бездонные, лишенные всякой эмоции. Они наблюдали. Фиксировали результат. И в них не было ни капли сожаления. Лишь удовлетворение от восстановленного контроля.

И тогда тьма накрыла меня с головой.