38. Слабая.
Год.
Слово отдаётся в тишине спальни глухим, весомым эхом. Ровно год, как я ношу это кольцо на пальце. Год, как я — миссис Риццо.
Май наступил стремительно, пронесясь за окном вихрем из клейких почек, первого тепла и внезапных ливней. Он пришёл так быстро, что я почти не заметила, как календарные листки превратились в эту круглую, слишком значимую дату.
За этот год всё и ничего не изменилось. Особняк всё так же молчалив и безупречен. Его правила всё так же незыблемы. Он всё так же Каспер. Но я...
Я провела большую часть этого года в глубоком, густом тумане. Депрессия — это не просто грусть. Это когда смотришь на человека и видишь не мужа, а тюремщика. Когда его подарки — будь то целый салон или редкая улыбка — кажутся не жестами любви, а звеньями той самой цепи, что намертво приковала тебя к нему. Я думала, человек, потерявший одну жену, будет либо холодным монолитом, либо израненным тираном, боящимся новой потери. Я ждала подвоха. Ждала боли. Ждала, когда же второй башмак упадёт.
Но потом что-то переключилось. Месяца четыре назад. Не вдруг, не в один миг. По капле. По крупице. Какой-то его взгляд, задержавшийся на мне на секунду дольше обычного. Неожиданный вопрос за ужином: «Что ты думаешь?». Его молчаливое присутствие в комнате, когда мне было особенно тошно от собственных мыслей — не с расспросами, не с советами, а просто... присутствие.
Четыре месяца из двенадцати. Они были яркими. Как будто кто-то вымыл запылённое окно, и мир заиграл красками. Мы даже смеялись вместе. По-настоящему. Над глупостями.
И сегодня год. Год как мы в браке.
Мой салон. Мой. Мы назвали его коротко и ясно — «Искра». Без уменьшительно-ласкательных суффиксов. Искра — это начало огня. Надежда. Тот самый огонёк, что он когда-то увидел в моих глазах.
Там сейчас шумно. Не тихий, зловещий шум его империи, а живой, творческий гул. Стучат молотки, шумят шлифмашинки, пахнет краской, деревом и свежей штукатуркой. Рабочие приходят с утра, спорят о дизайне, советуются со мной. Со мной. Не с ним.
Я стою у окна в своей комнате и смотрю, как первый утренний свет золотит крыши города. Год прошёл. Самый тёмный и самый светлый год в моей жизни. И я до сих пор не понимаю, что это — золотая клетка или странная, исковерканная, но всё-таки любовь. Но сегодня, в это утро, слыша отдалённый стук из моего будущего салона, я чувствую не страх.
Я вышла из комнаты, и тишина в коридоре показалась мне неестественной, гулкой. Обычно в это время уже слышны были его шаги — чёткие, быстрые, властные — или низкий гул его голоса по телефону.
— Каспер! — мой голос прозвучал громче, чем я планировала, и затерялся в пустоте огромного холла на втором этаже. — Ты где?
В ответ — лишь лёгкое эхо и настороженное молчание дома. Даже горничные, казалось, куда-то испарились. По спине пробежал холодок беспокойства. Не страх, нет. Противоестественно было не видеть его там, где он всегда должен был быть.
Я спустилась по широкой лестнице вниз, поглаживая пальцами прохладную полированную древесину перил. Гостиная была пуста. Стол для завтрака — накрыт, но нетронут. Чашка кофе, которую он обычно выпивал к этому времени, стояла полная и холодная.
Сердце ёкнуло тревожнее. Я прошла в его кабинет, приоткрыла тяжёлую дверь без стука — внутри было пусто. Монитор компьютера тёмный, кресло отодвинуто от стола, будто он встал и вышел посреди какого-то важного дела.
— Ноэль? — окликнула я, выходя обратно в холл. Никого.
Тишина становилась звенящей, давящей. Я остановилась посреди мраморного пола, ощущая, как беспокойство перерастает в лёгкую панику. Год назад я бы, наверное, обрадовалась этой внезапной свободе, этому отсутствию его всевидящего контроля. Сейчас же мне было пусто. И тревожно.
Я обернулась вокруг своей оси, вглядываясь в полумрак дальних арок и коридоров. Особняк внезапно показался не роскошной крепостью, а огромным, безжизненным лабиринтом.
— Каспер? — снова позвала я, и в моём голосе уже слышалась не просто настойчивость, а настоящая тревога.
Именно в этот момент из-за поворота коридора, ведущего в зимний сад, донёсся лёгкий, едва уловимый звук. Словно кто-то откашлялся?
Я пошла на звук, почти бегом, мои босые ноги бесшумно скользили по холодному мрамору, а затем по тёплому дереву пола в коридоре. Сердце стучало где-то в горле.
Дверь в зимний сад была приоткрыта. Я толкнула её, и меня обдало влажным, густым воздухом, пахнущим землёй, цветами и чьей-то сигаретой.
И замерла на пороге.
Вся стеклянная стена, выходящая в сад, была завешана плотными шторами, что было странно — Каспер обожал утренний свет здесь. В центре, под огромным фикусом, стоял небольшой столик, накрытый на двоих. Серебряный поднос, хрустальные бокалы, тарелки с ещё тёплыми круассанами. И две зажжённые свечи, хотя на улице был день.
А прямо передо мной, прислонившись к стеклянной дверце оранжереи с редкой орхидеей, стоял он. В простых льняных брюках и тёмной футболке, без пиджака, без часов. В одной руке он держал дымящуюся сигарету, в другой — потрёпанную фотографию, которую он тут же, не смущаясь, убрал в карман.
Наши взгляды встретились. Он не улыбнулся. Его лицо было серьёзным, почти напряжённым.
— Год, — произнёс он тихо, его голос был низким и немного хриплым от утренней сигареты или чего-то ещё. — Я не знал, что дарят на годовщину... бумагу? Хлопок? — Он сделал лёгкий жест сигаретой в сторону стола. — Поэтому я просто отменил все встречи.
Он оттолкнулся от стекла и сделал шаг ко мне. Сигарету он затушил о подставку орхидеи с движением, за которое обычно жестоко штрафовал садовников.
— И подумал, — он остановился в двух шагах от меня, его взгляд скользнул по моему лицу, по простой ночнушке, — Что мы можем просто позавтракать. Без слуг. Без телефонов. — Он запнулся, что было для него немыслимо. — Как обычные люди.
Он протянул ко мне руку, ладонью вверх. Не требовательно. Как приглашение. Как вопрос.
— Если хочешь.
— Хочу, — вырвалось у меня почти шёпотом, и я вложила свою руку в его протянутую ладонь.На моих губах расцвела улыбка.
Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и его тепло, знакомое и всё ещё волнующее, разлилось по моей коже. Его большой палец провёл по ободку моего кольца, по тонким костяшкам пальцев, будто проверяя, всё ли ещё я здесь. С ним.
Он не повёл меня сразу. Он задержал наш взмах сцепленных рук, и в его глазах читалось что-то непривычно серьёзное, почти благоговейное.
— Искорка, — произнёс он тихо, и это прозвище в его устах в такой обстановке прозвучало не как фамильярность, а как самое нежное признание.
Потом он всё же повёл меня к столу, и моя босая ступня коснулась прохладной каменной плитки. Он придержал стул, и я села, чувствуя на себе его взгляд. Он занял место напротив, и между нами запылали свечи, отбрасывая блики на хрустальные бокалы и в его тёмные, неотрывно следящие за мной глаза.
Неловкости не было. Была лишь эта оглушительная, новая тишина, наполненная биением моего сердца и шепотом тропических листьев над головой.
Он налил мне сока — яркого, как вспышка.
— Я не знаю, с чего начинают обычные люди, — сказал он, и в его голосе я уловила ту самую редкую, сбивчивую ноту, которую он показывал только мне. — С вопросов о сне? С планов на день?
— Они начинают с «доброе утро», — подсказала я, и мой голос прозвучал легко и почти игриво.
Уголок его рта дрогнул, и в глубине его взгляда вспыхнула та самая ответная искра, которую я научилась в нём различать.
— Доброе утро, Алессия, — произнёс он, и моё имя в его устах в этот миг звучало как самая большая редкость, дороже любого подарка.
Мы завтракали. Он спросил, нравится ли мне запах свежей штукатурки в салоне, и я рассказала, что он пахнет будущим. Он слушал, не перебивая, и в этот момент он был не Каспером Риццо, владельцем империи. Он был просто мужем, который отменил всё, чтобы позавтракать со своей женой.
И я смотрела на него через пламя свечи — на этого сложного, закрытого, порой пугающего человека, который ради тихого утра с ней научился откладывать в сторону своё прошлое. И я поняла.
Это не клетка. Это — наша странная, выстраданная, единственно возможная любовь. И этого утра, его протянутой руки и моего тихого «хочу» мне хватит ещё на один год. И, я знаю, на все остальные.
Я смотрела на него, и мне не нужно было ничего говорить. Всё было написано у меня на лице — в моих глазах, которые горели так ярко, что, казалось, могли затмить пламя свечей между нами. Я изучала каждую черту его лица, которое сейчас было не маской изо льда и гранита, а живым, почти незнакомым и оттого таким прекрасным. Оно было расслабленным, в уголках губ таилась тень улыбки, а в глубине голубых глаз плескалось что-то тёплое и спокойное.
В груди у меня распирало от тепла, будто я проглотила маленькое солнце. Оно разливалось по жилам, согревая изнутри, заставляя меня улыбаться без всякой причины.
— Ты так на меня смотришь, будто видишь впервые, — его голос, низкий и чуть хриплый, нарушил тишину, но не спугнул её. В нём не было привычной колкости или испытующей нотки, только лёгкое, почти недоумённое любопытство.
— Может быть, я и вижу впервые, — призналась я, не отводя взгляда. Мои пальцы сами потянулись к нему через стол, и он встретил их своими, сплетя наши руки в единый узел. — Я вижу тебя, а не Каспера Риццо. Это другое лицо.
Он молча сжал мои пальцы, и его большой палец снова провёл по моему кольцу, по тонкой коже на запястье, где отзывался частый пульс.
— Каспер Риццо — это тоже я, — он произнёс это без тени укора, просто как констатацию факта. — Тот, что может разорить конкурента до основания и не моргнуть глазом.
— Знаю, — я кивнула, и моя улыбка не померкла. — Но этот может отменить все встречи, чтобы съесть круассан со своей женой. И даже не проконтролировать, достаточно ли они хрустящие.
На его губах расцвела та самая, редкая улыбка, которая заставляла мое сердце кувыркаться. Настоящая, не сдержанная, достигающая глаз.
— Они идеальны, — заверил он меня, и в его взгляде мелькнула привычная деловая хватка, но сейчас она казалась забавной. — Я бы не стал терпеть неидеальные круассаны в своём доме. Даже ради такого утра.
— О, боже, — я рассмеялась, и звук получился лёгким, счастливым. — Значит, всё-таки контроль. Я так и знала.
— Привычка, Искорка, — он пожал плечами, но не отпускал мою руку. — Со мной всегда. Но... — он запнулся, подбирая слова, и это было так на него не похоже и так мило, — Некоторые вещи важнее контроля. Важнее расписания.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько открытости, столько тихого изумления перед этим простым утром, что моё внутреннее солнце засияло ещё ярче.
— Например? — прошептала я, уже зная ответ.
— Например, то, как ты на меня сейчас смотришь, — его голос стал тише, интимнее. — Этого нет ни в одном моём графике. Этому нет цены.
В груди у меня всё сжалось от переполнявших чувств. Это было оно. То самое, ради чего я терпела долгие месяцы тумана и одиночества. Чтобы услышать такие слова. Чтобы увидеть его таким.
— Значит, план на сегодня только один? — спросила я, играя его пальцами. — Есть круассаны и смотреть друг на друга?
— Самый сложный и самый важный план за весь год, Алессия, — он поднёс мою руку к своим губам и оставил на тыльной стороне ладони лёгкий, почти невесомый поцелуй. — И я не собираюсь его срывать.
Мы позавтракали, посмеялись над чем-то незначительным, и это ощущение простой человеческой близости было таким хрупким и ценным, что мне не хотелось его отпускать. Мы вышли в гостиную, и я пристроилась на широком подоконнике, глядя, как утреннее солнце окончательно разгоняет тени в огромной комнате. Каспер стоял напротив, и его фигура снова, почти незаметно, обрела ту привычную властную осанку, будто позвоночник сам собой вспомнил о бремени власти.
Тишина стала немного другой, более плотной. И я нарушила её, спросив то, о чём думала все эти дни, наблюдая, как он задерживается в кабинете допоздна и говорит по телефону сжатыми, тихими фразами.
— Кстати, может, расскажешь мне, как там обстановка с испанцами? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал просто заинтересованно, а не встревоженно.
Он взглянул на меня, и его лицо на мгновение снова стало непроницаемым, ледяным полотном. Но потом взгляд смягчился. Он больше не скрывал от меня дел семьи. Не полностью.
— Ну, война, — проговорил он обречённо, сделав легкий жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Испанцы хотят, чтобы Энтони Скалли либо отдал свою голову, либо Виолетту. Но ни то ни другое он не сделает. Не его почерк.
— Это я знаю, — кивнула я. — Я имею в виду, что там и как там? Насколько всё серьёзно?
Каспер тяжело вздохнул, его пальцы постучали по мрамору каминной полки.
— Обстановка накаляется до предела. Главное, чтобы испанцы не развязали войну всему Нью-Йорку. Потому что сейчас с ними воюет три семьи. Скалли. Манфреди. Риццо. — Он произнёс это с лёгким ударением на последнем слове, давая мне понять, что наша семья тоже глубоко в этом увязла.— Город на грани, всё висит на волоске.
— Нет никаких компромиссов? — спросила я, уже зная ответ, но всё ещё надеясь на чудо.
— Нет, — его ответ был окончательным и бесповоротным, как удар топора. — Слишком много крови. Слишком сильна жажда мести. С обеих сторон.
Я отвернулась к окну, глядя на безмятежный вид на сад. Такая идиллия за стеклом и такая бойня, что готовится в стенах города.
— Мда, надо было Виолетте не убивать Варгаса. Надо было не ехать в Канаду, — прошептала я больше для себя, вынося вслух давний приговор.
Он тут же насторожился. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, впился в меня.
— Ты тоже там была?
Я обернулась и встретила его глаза. В них не было гнева, только внезапная острая тревога и желание знать всё.
— Да, — тихо призналась я. — Я убила Риккардо, своего старшего брата. За предательство нашей семьи Манфреди. Затем Виолетта убила Варгаса.
Я замолчала, и по спине пробежала ледяная мурашка. Картинки того дня всплыли перед глазами с пугающей чёткостью. Я вздрогнула.
— Что было, Алессия? — его голос стал тише, но в нём появилась стальная нить, требующая ответа. Он оттолкнулся сделал шаг ко мне.
— Ну... — я сглотнула комок в горле, пытаясь найти слова для того ужаса. — Она не просто его убила. Она устроила спектакль. Она написала на его теле «Льдинка». Так Энтони её называет.
Я увидела, как мышцы на его лице напряглись, а челюсти сжались. Он понимал, что это значит. Это было не убийство, это было послание. Вызов.
— Она отрезала ему уши, — мои слова повисли в тихом воздухе гостиной, казалось, даже пылинки замерли в солнечных лучах. — Сделала что-то ужасное с ногтями. Отрезала скальп. Потом отрубила член. А затем и голову.
Я выдохнула, чувствуя, как меня слегка тошнит от этих воспоминаний. Я посмотрела на Каспера, ожидая увидеть на его лице отвращение или холодную расчетливость.
Но на его лице была лишь тёмная, сосредоточенная серьезность. Он медленно кивнул, оценивая масштаб жестокости не с моральной точки зрения, а с точки зрения стратегии. Как фактор в уравнении предстоящей войны.
— Это не месть, — тихо, почти про себя, произнёс он. — Это объявление тотальной войны. Испанцы не простят такого. Никогда. Теперь крови будет по колено.
— Нет, Каспер. Это была не просто жестокость. Это была большая месть. — Я посмотрела на него прямо, и в моих глазах горел не страх, а понимание той бездны, в которую заглянула Виолетта. — Ты не знаешь, что с ней было, когда её похитил Варгас. Ты не знаешь, что она пережила в тех стенах. Это был не вызов. Это была расплата. Она после того похищения сломалась и собралась заново, но уже из осколков стекла и стали. Когда дело касается жестокости... Она теперь знает в ней толк.
Он внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах я увидела тень чего-то почти что уважения к той силе, что таилась в хрупкой на вид Виолетте.
— Если испанцы узнают, что и ты была там, — произнёс он следующим, и его голос прозвучал холодно и бескомпромиссно, как приговор, — То они попросят и твою голову. Наравне с её. Ты стала соучастником.
— Мне плевать, — я нахмурилась, подняв подбородок с вызывающим упрямством, которое всегда сводило его с ума. — Пусть попробуют. Я не маленькая девочка, которую нужно прятать за твоей спиной.
Он медленно подошёл ко мне, и пространство между нами снова наполнилось тем самым напряжением, что было всегда — смесью вызова и притяжения. Его пальцы коснулись моей щеки, и его прикосновение, всегда такое уверенное, теперь было на удивление нежным. Он смотрел мне в глаза, будто пытаясь прочитать в них каждую тайну, каждую тень прошлого.
— И сколько же ты убила, Алессия? — спросил он тихо, без осуждения, просто констатируя факт, желая знать масштаб урона, нанесённый моими руками.
Я не отвела взгляда. Не дрогнула. Вместо этого я сделала шаг навстречу, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами.
— Ну, допустим, давай посчитаем, — мои губы тронула лёгкая, почти дерзкая улыбка. — Адриану Скалли. Мы её убили вместе с Виолеттой. Она мешала Виолетте. Заслуживала ли она этого? Не мне судить. Но это случилось.
Я сделала паузу, глядя, как в его глазах вспыхивают и гаснут искры — интерес, одобрение, лёгкая тревога.
— Затем... двоих или троих охранников Варгаса. Они были на пути,— Мой голос звучал ровно, без сожалений. Я приняла эту часть себя. — И уже потом... Риккардо. Моего старшего брата. За предательство нашей семьи Манфреди.
Я выдохнула, и это признание, наконец, вырвалось на свободу, перестав быть грузом, который я таила в себе.
— Он умолял? — тихо спросил Каспер, его пальцы всё так же лежали на моей щеке.
— Нет, — я покачала головой.
Каспер молча смотрел на меня несколько долгих секунд. Затем его рука скользнула с моей щеки на затылок, и он притянул меня к себе, прижав мой лоб к своей груди. Я слышала ровный, мощный стук его сердца.
— Слабые не считают своих мёртвых, Искорка, — прошептал он мне в волосы. — Они просто прячутся. А ты стоишь здесь и смотришь мне в глаза.
В его голосе не было ни ужаса, ни разочарования. Было лишь холодное, безоговорочное принятие. Он видел меня. Всю. И он не отпускал.
— Я не слабая. Меня не нужно защищать, Каспер. Женщины не слабые, — выпалила я, подняв подбородок. Мои карие глаза, должно быть, метали искры, отражая утреннее солнце, пробивавшееся сквозь высокие окна.
Он не отступил. Его взгляд, холодный и пронзительный, как всегда, был спокоен и невероятно серьёзен.
— Я буду защищать тебя не потому что ты женщина, не потому что ты слабая, Алессия.
— Я не слабая, — повторила я, почти рыча, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Теперь я могла разглядеть мельчайшие оттенки в его голубых глазах — стальные блики, оттенок морской волны у зрачков и ту самую уязвимость, которую он показывал только мне.
— Ладно, ладно, — его голос смягчился, стал почти шёпотом. Он прикоснулся к моему запястью, проводя большим пальцем по бьющемуся пульсу. — Я буду защищать тебя, потому что ты моя. Моя жена.
Эти слова повисли в воздухе между нами. Не как право собственности, а как констатация самого важного факта в его вселенной.
Я посмотрела на него, и его лицо снова стало уязвимым. Вся броня, все маски исчезли. В его голубых, таких ясных глазах я увидела не Каспера Риццо, короля преступного мира, а просто мужчину.
— Я люблю тебя, Алессия, — проговорил он, не отрывая своего пронзительного взгляда от моих карих глаз.
Моё сердце забилось так быстро и громко, что, казалось, эхо разнесётся по всей гостиной. В висках застучало, перекрывая все другие звуки.
— Правда? — выдохнула я, и мой голос прозвучал как тоненькая, сломанная ниточка.
— Да, — он не стал тянуть с ответом. Его пальцы осторожно коснулись моей щеки. — Я понял это тогда, во время круга верности. Когда я оставил тебя одну в центре. И просто, я не мог вернуться, а у меня в душе было такое чувство, будто меня самого вырвали из груди и бросили на произвол судьбы. Я смотрел на тебя, на твои глаза, полные не страха, а какой-то ярости и достоинства, и понял, что теряю единственное, что когда-либо имело для меня настоящую ценность.
Он замолчал, его голос дрогнул, и он, казалось, с трудом подбирал слова, что было для него немыслимо.
— И с тех пор, — продолжил он тише, — Это чувство только росло. Оно живёт во мне, Алессия. Как часть меня. Как дыхание.
Он наклонился и прижался лбом к моему, закрыв глаза. Его дыхание, тёплое и неровное, смешалось с моим. Мы стояли так, в тишине. Он с его голубыми глазами, полными нежности, и я с моими карими, в которых, я знала, теперь отражалось то же самое.