Глава 18.
Авина.
Я провела всю жизнь, думая, что достойна звания «старшей сестры». Верила, что раз я чья-то старшая сестра, это делает меня более значимой личностью в целом. Я была мудрой, опытной, ответственной за защиту младшей сестренки от бед. А потом застала Райли целующейся с полуобнаженным баскетболистом в ванной Джоша, и вдруг...
Я больше не казалась себе такой большой. На самом деле я чувствовала себя чертовски маленькой. В той ванне она, оседлав лучшего игрока Истона, стонала ему в ухо, а он губами оставлял синяки на ее шее - и все это произошло потому, что ей больно. Потому что я предала ее.
Я не в том положении, чтобы винить ее за попытки забыть. Нам всем порой нужно укрытие от жестокой реальности.
Мне просто жаль, что она нашла его во рту Брайса Холла.
- Брайс? Серьезно? - я морщусь после пяти минут езды в полной тишине. Райли не сказала ни слова с тех пор, как я практически силой вытащила ее из ванны и усадила на пассажирское сиденье. Возможно, ей все равно, если мама вызовет полицию на вечеринку Нессы, но мне нет.
Рассмеявшись как ребенок, она говорит:
- Так вот как его зовут?
- Что бы ты сделала, если бы я не пришла, а? Переспала бы с ним? - упрекаю я, образ Брайса, засовывающего язык в ее горло, слишком свеж, чтобы можно было стереть его из памяти.
Я очень надеюсь, что это не повторится.
Брайса не интересуют серьезные отношения, а Райли не нужен еще один сердцеед, который посеет хаос в ее жизни.
Она пожимает плечами.
- Возможно.
- Райли, ты лучше, чем это: шоты на теле, поцелуи с каким-то качком в ванной. Я знаю, что тебе больно, но это не поможет.
Я могла бы ударить себя за чтение нотаций. Я понимаю, что сейчас говорю как мама, но я понятия не имею, что еще сказать. Как разговаривать с сестрой, зная, что ты потеряла девственность с ее бывшим парнем?
Как вообще смотреть ей в глаза?
Несколько минут мы молчим. Я завязываю волосы в хвост, когда мы останавливаемся на красный свет.
Загорается зеленый, и тут Райли возмущенно выпаливает:
- Ты что, черт возьми, издеваешься?
Застигнутая врасплох, я чуть не съезжаю с дороги.
- Что? - кричу я, подражая ее тону.
- Ты читаешь мне лекцию из-за того, что я сосалась с парнем, в то время как сама занималась тем же самым?
Мои щеки пылают от смущения.
Если кто-нибудь найдет мою челюсть, я бы хотела получить ее обратно, спасибо.
Я тяжело сглатываю.
- О чем ты говоришь?
- Ты думаешь, я слепая? У тебя засос размером с мой гребаный кулак, Ви.
- Правда? - выпаливаю я, поднимая руку к шее.
Черт возьми, Джейден.
- Ты невероятна! - фыркает Райли, упираясь грязными каблуками в мою приборную панель, просто чтобы разозлить меня. Она знает, что я ненавижу, когда она так делает. Покраснев, я быстро распускаю волосы обратно.
- Ты уходишь от вопроса, - говорю я, прекрасно понимая, что потеряла всякое доверие. - Я знаю тебя, Райли. Это не ты.
Хриплый, полный ненависти смех вибрирует в глубине ее горла.
- О, ты знаешь меня, да? Что ж, у меня есть для тебя новости, сестренка. Мы никогда никого по-настоящему не знаем. Это миф. Возьмем, к примеру, меня. Каждый раз, когда я думаю, что знаю кого-то, они оказываются обманщиками, жестокими кусками дерьма или предателями, крадущими чужих парней.
Я вздрагиваю от последней части.
- Подожди, - напрягаюсь я. - Жестокими? Ч-что ты имеешь в виду? - я сжимаю руль так сильно, что у меня начинают болеть суставы. Если Пэйтон хоть пальцем ее тронул, я сломаю его шею, как ветку.
Она притворяется глухой.
- Райли, Пэйтон тебя трогал? - настаиваю я.
В ответ она прислоняется к подголовнику и смотрит в окно.
Я уже собралась продолжить расспросы, как вдруг она решает, что ей есть что сказать.
- Ты такая лицемерка, Ви. Говоришь мне не спать с каким-то случайным парнем, а сама буквально прыгнула в постель к моему бывшему!
Чувство вины сдавливает мне горло.
- Я как раз собирался поговорить с тобой об этом.
- Хорошо, тогда говори. Как член Пэйтона? Хорош? Что он чувствовал? Ты кончила? Он заставил тебя почувствовать себя особенной?
Ее жестокие вопросы стали для меня последней каплей.
Я так резко торможу, что Райли вскрикивает. Съезжая на обочину, я изо всех сил борюсь со слезами. Я много лет молчала о том, как они с мамой обращаются со мной, но я не вынесу этого ни секунды больше.
- Так вот что ты думаешь? Что мне было хорошо? - кричу я. - Что меня не стошнило в ванной, как только все закончилось? Что я не ненавидела каждую секунду этого? - Соленые слезы наполняют мне рот. - Я переспала с ним, потому что мне было грустно, Райли. Я чувствовала себя несчастной. И одинокой. Вы с мамой уехали на несколько дней в отпуск без меня. Потом появился Пэйтон с коробкой вещей, которые ты оставила у него дома, и он вел себя мило. Он заметил мои страдания и притворился, что ему не все равно. Он выслушал меня, и впервые после смерти отца я почувствовала, что я что-то значу. Поэтому, когда он поцеловал меня, я позволила ему это. И нет, мне не было хорошо. Он был невнимателен и жесток во время... - я не могу закончить предложение. - И нет, я не чувствовала себя особенной. Я чувствовала себя как мусор, Райли. Но ты ведь не знаешь, каково это? Конечно нет. Люди слушают тебя с самого рождения, - выплевываю я.
Утопая в слезах и соплях, я даю себе минуту, чтобы унять свой гнев, прежде чем встретиться с ней взглядом. Ее рот приоткрыт, шок отразился на лице.
- Я совершила ошибку, Райли. И я проведу остаток своей жизни, сожалея об этом, - всхлипываю я. - Но ни секунды не думай, что мне было хорошо.
В машине воцаряется тишина.
В этот момент в глазах моей сестры начинают появляться слезы.
- Я... я понятия не имела, - хрипит Райли.
Я молчу, вытирая щеки.
- Мы всегда думали, что ты не захочешь поехать. Наши поездки были связаны с музыкой, деловыми встречами и... Боже, Ви, как давно ты чувствуешь это?
Разбиваясь на тысячу кусочков, я шепчу:
- Всего-то с тех пор, как я родилась.
Райли прикусывает нижнюю губу, роняя слезу.
- И я не пытаюсь оправдаться за то, что я сделала, Райли. Я знаю, что это непростительно, но я просто не выношу, что ты думаешь, будто я сделала это ради забавы или... потому что я пыталась украсть твоего парня. Дело было не в нем. Я лишь нуждалась, чтобы кто-то выбрал меня. Хотя бы раз, - я звучу жалко. Как обделенная вниманием маленькая девочка, которая все еще ждет, что ее папочка появится и все уладит.
Скажет ей, что она тоже важна.
Но папа не вернется домой в ближайшее время.
Пора смириться с этим.
- Господи, я такая эгоцентричная, - морщится Райли.
- Это не так, - не соглашаюсь я.
Она приподнимает бровь.
- Ладно, немного да, но ты изо всех сил стараешься не быть такой.
Легкий смешок срывается с ее губ.
- Как ты можешь не сосредоточиваться на этом дерьме? Мама ставит тебя в центр внимания с тех пор, как ты начала говорить.
Райли глубоко вздыхает:
- Все равно. Ты моя сестра, и я сделала тебе больно, прости.
Я сошла с ума или она только что...
Она извиняется передо мной?
После того, что я сделала?
Я плачу в два раза сильнее, когда она раскаивается.
- Нет, это мне жаль. Боже, мне очень, очень жаль, Райли, - бормочу я сквозь рыдания.
- Иди сюда.
Она протягивает ко мне руки, и я отстегиваю ремень безопасности, чтобы обнять ее. Прежде чем отстраниться, я сжимаю ее немного сильнее, и она вздрагивает, стон боли срывается с ее губ.
- Черт, я сделала тебе больно? - беспокоюсь я, откидываясь на водительское сиденье. Должно быть, я чертовски люблю обниматься.
- Нет, я... это не ты, - откашливается Райли.
Я сразу все понимаю.
- Я так и знала. Он действительно сделал тебе больно.
Она не подтверждает мои подозрения, но то, как она ерзает в своем кресле, чтобы облегчить боль, говорит мне обо всем, что нужно знать.
- Так вот почему вы расстались? - предполагаю я.
Ее взгляд прикован к приборной панели, и она слабо кивает.
- Что случилось? - говорю я сквозь стиснутые зубы, пылая от ярости.
Райли вздыхает.
- Он взял мой телефон и проверил директ, пока я была в ванной. Он увидел, что я разговариваю с каким-то парнем о музыке, и вышел из себя. Назвал меня изменяющей шлюхой. Тогда я поняла, что он зашел слишком далеко, и мне пришлось порвать с ним. Я сказала ему, что все кончено, и он... - она вздрагивает, заново переживая нападение. - Он толкнул меня в книжный шкаф в моей комнате. Я упала на пол. Потом он поднял меня за волосы и сказал, что вы переспали. Не знаю, что бы случилось, если бы в следующую минуту там не появился Роб.
Я с трудом могу мыслить здраво, каждый мускул в моем теле напрягается в предвкушении драки.
- У меня все еще немного болит спина, но уже лучше, - она пытается меня успокоить.
- Райли, ты должна сообщить о нем в полицию.
- Роб сказал, не стоит, - она теребит пальцы.
- К черту Роба! Твой менеджер ни черта не понимает. Пэйтон причинил тебе боль. Ты не можешь спустить ему это с рук.
- Нет, он прав, Ви. Я только начинаю работать в этой индустрии. Мне сейчас не нужно полицейское расследование. Я просто хочу двигаться дальше, никогда больше не видеть этого ублюдка и сосредоточиться на своей карьере.
Я не согласна.
Больше всего на свете я бы хотела вывалять репутацию Пэйтона в грязи и выставить его лживым, жестоким подонком, которым он и является, но, в конце концов, все зависит от нее.
Райли на мгновение замолкает, будто повторяет только что сказанные слова, и смеется.
- Если это вообще можно назвать моей карьерой.
- Что ты имеешь в виду? - спрашиваю я.
- Я не знаю... Просто... Мама так сильно давит на меня в последнее время, что я задаюсь вопросом, стремилась бы я вообще к будущему в музыкальной сфере, если бы не она. Больше всего на свете я люблю петь, но я также хотела бы жить своей жизнью, понимаешь? Подальше от опрятных кретинов из академии и невыносимого давления.
Не в силах подобрать слов, чтобы ей стало легче, я вырываю страницу из ее учебника и раскрываю руки для объятий. Райли с радостью прижимается ко мне, для удобства положив голову мне на плечо.
- Боже, в такие моменты мне хочется, чтобы папа был здесь. Он бы никогда не позволил мне встречаться с чертовым Пэйтоном, - признается Райли. - И он мог бы время от времени напоминать маме, чтобы она давала мне дышать.
Мое сердце замирает на мгновение.
Это первый раз за много лет, когда Райли говорит об отце. По крайней мере, со мной.
- Если бы все было так, он бы переехал Пэйтона на своей гоночной машине и обставил это как несчастный случай, - замечаю я, и мы смеемся.
- Мне его так не хватает, - признается она.
- Правда? - я не могу побороть любопытство. - Не пойми меня неправильно, просто... ты никогда не говоришь о нем. Ни в годовщину его смерти, ни в день рождения. Мне казалось, что ты его не помнишь.
Не переставая обнимать меня, она отвечает:
- Раньше... я говорила о нем. Когда мы еще были детьми. Но мама так странно реагировала, если я упоминала его. Она смотрела на меня, будто я...
- Четвероногий монстр? - заканчиваю я.
Она хихикает.
- Что-то вроде того.
Я вырываюсь из объятий.
- Тем не менее я все еще хожу к нему. Я навещаю его могилу каждый месяц, когда мама думает, что я ужинаю с Робом.
- Правда? - у меня снова наворачиваются слезы.
Она кивает.
- Я тоже, - признаюсь я.
- Ты серьезно? - смеется она. - Хочешь сказать, что мы обе ходили к нему на это жуткое кладбище в одиночку, когда все это время могли делать это вместе?
Я смеюсь над тем, как нелепо это звучит, когда произносится вслух.
- Похоже на то.
- Господи, Ви. Почему мы никогда так не разговаривали? - она выдыхает и берет меня за руку.
- Ты имеешь в виду тогда, когда ты не на какой-нибудь фотосессии? Или на раннем уроке? Или не целуешься с баскетболистами в ванной? Понятия не имею почему, - поддразниваю я, и сестра усмехается.
- Давай пообещаем, что больше никогда не будем отдаляться друг от друга, хорошо? - Она протягивает мне мизинец, потому что все знают, что обещание недействительно, если оно не включает клятву на мизинчиках.
Радость переполняет меня, я киваю и переплетаю свой мизинец с ее.
- Хорошо.
***
- Где вас черти носили? - кричит мама, когда мы вваливаемся в дом двадцать минут спустя. Мы увлеклись разговором о папе и маминой избирательной амнезии. Она сидит у кухонного острова в темноте, ее суровые черты омрачены беспокойством и недосыпом.
Я почти не вижу ее, поскольку единственным источником света в комнате служит кухонная вытяжка. Мама спрыгивает с вращающегося табурета прежде, чем я успеваю моргнуть, и направляется к нам. На ней черная атласная ночная рубашка, ее короткие волосы выглядят менее аккуратно, чем обычно.
- Гуляли, - говорит Райли, не задумываясь о своем выживании.
Смело.
Глупо, но смело.
- Что, черт возьми, ты ей сказала? - мама поворачивается ко мне. - Как ты убедила свою сестру солгать и пойти на эту преступную вечеринку?
- Она ничего не заставляла меня делать, мам, - перебивает Райли. - Я сама пошла.
Взгляд мамы мечется между Райли и мной, будто она ждет, что кто-то из нас скажет «Шутка».
- Но... Райли, милая, почему ты хочешь...
- Жить? Наслаждаться молодостью? Испытать что-то новое? Ну, не знаю, мама, может, потому, что я человек? - Райли показывает, насколько токсична на самом деле их ситуация с «мамаджером». Мамины губы приоткрываются на секунду, прежде чем она снова натягивает бесстрастное выражение лица.
- Райли, милая, почему ты так себя ведешь? Когда мы так близки к нашей цели.
- Моей цели, мама. Моей, - поправляет Райли. - Не твоей. Это моя жизнь. Мое будущее. Мои мечты. Иногда мне кажется, ты забываешь об этом.
- После всего, что я сделала, бросив работу и работая на тебя, ты делаешь вид, будто это не имеет ко мне никакого отношения? Вы переходите все границы, юная леди.
- Я? А ты? Разве ты не перешла границу в тот вечер, когда сожгла письмо папы? - Райли сбивает меня с толку своим ответом.
Хотела бы я быть такой, как она.
Смелой, достаточно дерзкой, чтобы высказывать свое мнение.
Мама замолкает, как только слово «папа» эхом разносится по комнате. Она контролирует выражение своего лица, прогоняя все эмоции, пока цветущая любовь в ее сердце не сменится мертвой, бесплодной почвой.
- Я не хочу об этом говорить, - произносит мама, ее лицо пустое и безжизненное.
- Это очень плохо, - упорствует Райли. - Потому что мы хотим. Мы с Ви уже поговорили, мы не можем больше так жить. Когда мы поговорим о папе? Кажется, будто ты просто стерла его, мама.
- Это не так. Я отправила вас на терапию, чтобы мы смогли двигаться дальше.
Я вижу, как волна боли прокатывается в ее глазах, когда она говорит это.
Мы достучались до нее.
- А что, если мы не хотим двигаться дальше, - вспыхиваю я. Видимо, Райли повлияла на меня. - Что, если мы просто хотим научиться жить без него, а не делать вид, что его никогда не было? Ты когда-нибудь думала об этом?
- Дочь, хватит, - приказывает мама, ее челюсть сжимается.
- Нет, не хватит, мам, - я стою на своем. - Мы молчали девять лет. Девять лет делали вид, что не скучаем по нему каждый день. Мы не можем забыть его только потому, что это сделала ты!
И тут она разрыдалась.
Вы правильно прочитали.
Моя мать, которая не проявила ни капли эмоций с того дня, как оторвала меня от тела отца, разразилась рыданиями посреди нашей кухни.
- Ты думаешь, я забыла его? - почти кричит она.
Я чувствую себя потерянной, неподготовленной. Как будто мамин срыв - это работа, для которой я не подхожу. Не говоря ни слова, она направляется к лестнице. Повинуясь инстинкту, я хватаю Райли за запястье и следую за ней. Мы поднимаемся по две ступеньки зараз и достигаем второго этажа, где видим маму, спешащую в направлении комнаты с трофеями моего отца.
То есть в свой кабинет.
Она вонзает ключ в дверь, которую держала запертой с тех пор, как папа совершил непоправимый поступок. Мы с Райли всегда полагали, что она просто не хочет, чтобы мы совали нос в ее дела.
- Думаешь, мне все равно? - всхлипывает мама, возясь с замком. Затем она толкает дверь, входит и жестом приглашает нас сделать то же самое. Едва я переступаю порог ее кабинета, как мое сердце превращается в кучку пыли. Мама не произносит ни звука, просто показывает на стены, потолки и мебель.
Каждый квадратный дюйм стен и потолка увешан фотографиями его и нас до аварии.
Каждый. Квадратный. Дюйм.
Одни из них - полароидные снимки, другие - проявленные фотографии, и все они рассказывают историю. Первая фотография, которую я заметила, была сделана в день моего рождения. У мамы начались схватки во время одной из самых важных папиных гонок. Он примчался в больницу так быстро, как только смог, но все равно опоздал.
Я уже была здесь. Он, все еще в гоночном костюме, стоит у маминой больничной койки и показывает большой палец вверх. Она, держа меня на руках, выглядит измученной.
Счастливой.
Следующая фотография сделана в тот день, когда папа взял нас с Райли на рыбалку, мне было семь. Все выходные не было рыбы, а Райли упала в воду, пытаясь поймать бабочку. О, и меня столько раз жалили пчелы, что я не могла пошевелиться без слез целую неделю. Помню, он настоял на том, чтобы мы сфотографировали единственную рыбу, которую поймали перед отъездом. Она была маленькой.
И в итоге мы отпустили ее сразу после того, как сфотографировались.
На снимке Райли промокла с ног до головы, я выгляжу как клубничное поле благодаря рою разъяренных пчел, а папа держит крошечную рыбку в воздухе.
Худшая поездка всех времен, верно?
И все же... это мое самое любимое воспоминание о нем.
Я обвожу комнату пристальным взглядом. Здесь нет ни одной вещи, которая бы не принадлежала моему отцу. Она сохранила его старый письменный стол, отвратительное компьютерное кресло с леопардовым принтом, которое папа нашел на улице, когда был восемнадцатилетним парнем без гроша в кармане.
Она сохранила все, вплоть до нашего последнего воспоминания о нем.
Последней фотографии.
Мама сделала ее за десять минут до аварии. Он держит нас в воздухе, Райли на одной руке, я на другой. Мы смеемся, как будто завтра не наступит. Чего мы не знали - так это того, что именно из-за этого момента завтра не наступит.
Во всяком случае, для папы.
- По-твоему, это похоже на то, что я забыла его? - мамин голос такой слабый, такой хрупкий, что я удивляюсь, как трагически сломленная женщина, стоящая передо мной, могла казаться целой все эти годы.
Но когда она опускается, упираясь коленями в деревянный пол, и плачет, уткнувшись в ладони, я понимаю...
Она никогда не была целой.
Она просто казалась такой.
Раньше я никогда не была близка с мамой. Какое-то время я не могла поверить, что у нас общая ДНК, но сейчас, глядя на нее, я вижу себя. Плачущей в одиночестве в машине у источников, пока пишу письмо.
Я хочу обнять ее, но Райли опережает меня, опускаясь на пол и обхватывая ее. Мама тянется к одежде Райли, в отчаянии сжимая в кулаке ткань. Сестра смотрит на меня снизу вверх, кивком указывая присоединиться к ним.
У меня трясутся руки, когда я устраиваюсь рядом с мамой. Ее дочери прижались к ней по бокам. Едва я обхватываю ее правый бок, она начинает выть, рыдая.
- Мне так жаль, девочки. Я думала... - всхлип, - я думала, что защищаю вас. - Она отводит руки от лица и смотрит на меня заплаканными глазами. - Особенно тебя, Авина. Я не знала, что сказать тебе после того, как ты... Господи, ты была такой крошечной. - Она закрывает рот ладонью, как будто ей невыносима эта мысль. - Когда я нашла тебя плачущей на его коленях... Моя малышка, лежащая на теле своего папы, я просто... почувствовала, что подвела тебя как мать. Я должна была защищать тебя
Она снова разражается рыданиями.
Единственная разница в том, что я тоже плачу.
Я беру ее за руку и переплетаю наши пальцы.
- Я хотела заставить тебя забыть. Я пыталась вести себя как ни в чем не бывало, чтобы тебя, как меня, не преследовала смерть Курта всю оставшуюся жизнь, но вместо этого я заклеймила тебя воспоминанием. Запретив тебе говорить о нем, я лишь заставила больше думать об этом. И я не могла даже прикоснуться к тебе или обнять тебя, не разрыдавшись, как ребенок. Боже, мне так жаль.
- Все в порядке, мам, - шепчу я, слова ранят горло, как горсть шипов розы.
- Нет, не в порядке, дорогая. Я знала, что тебе больше всего нужна помощь, и оттолкнула тебя, потому что я... я даже не могла помочь себе, - ее пальцы тянутся к моему лицу, и у меня перехватывает дыхание от этого ласкового жеста. Я не могу вспомнить, когда она в последний раз прикасалась ко мне вот так. - Боль от потери любви всей моей жизни поглотила меня, я не понимала, что мои девочки оплакивают потерю своего отца, и я прошу прощения. У вас обеих.
Раньше я никогда этого не понимала...
Но понимаю теперь. Родители - не супергерои. Не сверхлюди. Они просто люди, которые делают все, что в их силах, совершают ошибки, получают пинок под зад и ползут, пока снова не смогут подняться. Мы с сестрой смотрим друг другу в глаза, один взгляд - вместо тысячи слов. Райли кивает, давая понять, что пора зарыть топор войны, и я освобождаюсь от бремени, которое носила с собой целую вечность.
- Мы прощаем тебя, мама, - хриплю я, бросаясь в ее объятья. Райли, мама и я остаемся на полу, обнимаясь некоторое время. Мы плачем, извиняемся и снова плачем.
- Я люблю вас. Мои прекрасные девочки, - шепчет мама.
Райли плачет слишком сильно, чтобы что-то ответить, поэтому я беру инициативу в свои руки и произношу три коротких слова, которые мы не говорили друг другу девять лет.
- Я люблю тебя, мама.