Глава 3. Ненавижу
Мой кабинет. Министерство Магии.
Я вхожу с королевской осанкой — черный костюм облегает каждый изгиб, алые губы горят, как свежая рана, а волосы рассыпаются по плечам мягкой волной.
Ханна застывает в дверях, её пальцы сжимают папку.
— Г-Гермиона... ты... — её голос дрожит, глаза расширяются.
Я поворачиваюсь медленно, чувствуя, как шёлк рубашки скользит по коже.
— Да, Ханна? — мой голос низкий, намеренно тягучий.
Она сглатывает, сжимая папку крепче.
— Ты выглядишь... опасно.
Мои губы растягиваются в улыбке — беззубой, хищной.
— Так и есть.
Шаг вперёд.
Ханна задерживает дыхание.
Я беру папку из её дрожащих рук, пальцы намеренно задерживаются на её запястье на секунду дольше.
— Спасибо. Можешь идти.
Она кивает, торопливо разворачивается, но спотыкается на пороге.
Я отворачиваюсь к окну, видя в отражении, как она уходит.
И тут — щелчок двери.
Запах сандала и мороза.
Я не оборачиваюсь.
— Новое амплуа, Грейнджер? — его голос касается моей шеи, тёплый шёпот в холодном кабинете.
Я медленно поворачиваюсь.
Драко стоит в двух шагах, его глаза темнее обычного, взгляд скользит по мне, будто раздевает.
— Нравится? — провожу рукой по бедру, наслаждаясь тем, как его взгляд следит за движением.
Он шагает ближе, пальцы впиваются в стол по обе стороны от меня.
— Опасная игра, — цедит он, его дыхание пахнет мятой и чем-то горьким.
Я поднимаю руку, кладу ладонь на его грудь, чувствуя рёбра под дорогим шёлком.
— Я знаю, — шепчу я, губы в сантиметре от его шеи.
Дверь распахивается.
— Гермиона, срочно нужен твой отчёт по вчераш...— ОХ!
Перси застывает на пороге, его глаза готовы вылезти из орбит.
Драко не шевелится, но его губы растягиваются в ухмылке.
— Не вовремя, Уизли, — бросает он, не отрывая взгляда от меня.
Я отступаю, поправляя воротник его рубашки с преувеличенной заботой.
— Да, Перси, как раз вовремя, — говорю я, глаза горят.
Перси краснеет до корней волос и исчезает, хлопнув дверью.
Драко смеётся — низко, только для меня.
— До вечера, Грейнджер.
И исчезает, оставив за собой шлейф дразнящего аромата.
Я глубоко вдыхаю.
Игра становится всё интереснее.
Мой дом, поздний вечер.
Горячий чай с лимоном обжигает пальцы, три одеяла сдавливают тело, а градусник под мышкой напоминает, что даже непобедимая Гермиона Грейнджер иногда сдаёт позиции.
Где-то вдали звенит телефон.
Я хватаю его дрожащей рукой — голос Джинни несётся из трубки:
— Ты не поверишь! Драко разнёс половину порта, когда узнал, что тебя нет на задании!
Я кашляю, поправляя одеяло:
— Он... что?
— Ох, дорогая, — Джинни смеётся, злорадно и громко. — Сначала он долго глядел на Дина, будто не понимая, как кто-то посмел занять твоё место. Потом разнёс склад одним заклятием, крича что-то про непрофессионализм!
Я закатываю глаза, но уголки губ предательски дёргаются.
— Идиот... — бормочу я, потягивая чай.
— А потом спросил, где ты! — Джинни понижает голос. — И когда Дин сказал, что ты больна, Малфой побледнел! Буквально!
Я замираю, чашка застывает на полпути к губам.
Он... спрашивал?
Побледнел?
Джинни вздыхает:
— Ладно, лечись. Но если завтра у твоей двери появится злой блондин с букетом лечебных зелий — не говори, что я не предупреждала!
Щелчок — она бросает трубку.
Я откидываюсь на подушки, глаза закрыты.
Глупо.
Бессмысленно.
Но где-то глубоко — тёплое ощущение, смешанное с ознобом.
Ненавижу.
Но...
А если он правда придёт?
Я натягиваю одеяло до подбородка, пряча улыбку в складках ткани.
Утро выходного дня, улицы Лондона.
Я выскальзываю из дома, кутаясь в толстый свитер, который болтается на мне, как мешок. Спортивные штаны, потрёпанные кроссовки, раскрасневшийся нос и опухшие глаза — я выгляжу ужасно, и мне всё равно.
Кашель разрывает горло, когда я переступаю порог аптеки.
— Здравствуйте, — хриплю я, роясь в кармане за списком зелий.
Аптекарь морщится, отодвигаясь подальше:
— Ох, мисс, вам бы постельный режим...
Я закатываю глаза и протягиваю ему бумажку:
— Вот список. Быстрее, пожалуйста.
Он кивает и исчезает среди полок, а я прислоняюсь к стойке, чувствуя, как голова раскалывается.
И тут —
Дверь аптеки распахивается с таким грохотом, что я вздрагиваю.
Холодный воздух врывается внутрь, а вместе с ним —
Он.
Драко Малфой.
Чёрный плащ, перчатки, идеально отутюженные брюки.
Его глаза цепляются за меня мгновенно, серебристые зрачки сужаются.
— Боги, Грейнджер, — он шагает ближе, его голос резкий, но не насмешливый. — Ты выглядишь как смерть.
Я моргаю, слишком больная, чтобы злиться:
— Спасибо, Малфой. Ты прекрасен, как всегда.
Он не смеётся.
Вместо этого — резко оборачивается к аптекарю:
— Добавьте к её заказу эликсир от лихорадки и укрепляющее зелье. Лучшее, что есть.
Аптекарь заикается:
— Э-э... конечно, сэр!
Я хмурюсь, кашель снова дерёт горло:
— Мне не нужна твоя помощь.
Драко разворачивается, его лицо внезапно близко:
— Заткнись, Грейнджер. Ты едва стоишь.
Его рука прикасается к моему лбу — быстро, без предупреждения.
— Чёрт, да у тебя адская температура! — он отдёргивает пальцы, словно обжёгшись.
Я отстраняюсь, чувствуя, как щёки горят (и не только от жара):
— Не трогай меня.
Он сжимает губы, бросает на прилавок горсть галеонов и хватает пакет с зельями первым, не давая аптекарю завернуть.
— Пошли, — рычит он, протягивая мне руку.
Я упираюсь руками в бёдра:
— Куда?
Его глаза вспыхивают:
— Домой, упрямая ведьма. Пока ты не рухнула здесь на пол.
Я открываю рот, чтобы возразить — но внезапно мир кружится, и только его рука хватает меня за плечо, не давая упасть.
Тишина.
Его пальцы горячие даже через свитер.
Я вздыхаю, слишком слабая, чтобы спорить:
— Ладно... но только потому, что я не хочу умирать в аптеке.
Он фыркает, но рука его не отпускает моё плечо, пока мы идём к выходу.
Где-то в глубине разум кричит, что это плохая идея.
Но мне сейчас так холодно...
А его плащ пахнет дождём и чем-то тёплым, домашним.
Ненавижу.
Но...
Может, сегодня можно сдаться?
Хотя бы на этот раз.
Пентхаус Малфоя
Аппарация резко переносит нас в просторную гостиную с панорамными окнами. Я шатаюсь от слабости, но успеваю заметить розовые кружевные трусики, небрежно брошенные на спинку кресла.
— Мило, — хриплю я, кашляя в кулак. — Твоя девушка не знает, где обычно хранятся вещи?
Драко замирает на полпути к мини-бару, его спина напрягается.
— Это не... — он обрывает себя, резко разворачивается, глаза горят холодным огнём. — Заткнись, Грейнджер. Ты едва на ногах стоишь.
Я проваливаюсь в диван, сжимая пакет с зельями, но не опускаю глаз с доказательства его ночных утех.
— О, прости, — раскрываю руки в фальшивом извинении, — я отвлекаю от важных дел.
Он внезапно шагает вперёд, хватает злополучные трусики и швыряет их в корзину для белья через всю комнату.
— Это было до того, как я узнал, что ты валяешься с температурой в одиночестве, — цедит он сквозь зубы.
Я поднимаю бровь, кашель снова дерёт горло:
— Как трогательно. Теперь можешь вернуться к прерванному удовольствию.
Его лицо искажается — не злостью, а чем-то другим.
— Чёрт возьми, Грейнджер! — он взмахивает палочкой, и стакан с дымящимся зельем летит прямо мне в руки. — Пей. Прекрати говорить. И никто не придёт, пока ты не поправишься.
Я закатываю глаза, но подчиняюсь — зелье горькое, но тёплое, сразу разливается приятным теплом по груди.
Молчание.
Он стоит у окна, спина напряжённая, руки сжаты в кулаки.
Я отвожу взгляд от его плеч к корзине, где лежат розовые кружева.
Ненавижу.
Но почему-то...
Почему-то зелье кажется горче.
И тепло от него — не такое приятное.
Я встаю с дивана, чувствуя, как головокружение отступает, а тело наконец перестаёт ломить от жара.
— Температура упала. Мне пора.
Мой голос сух, ровный, без намёка на ту язвительность, что звучала здесь минуту назад.
Драко резко оборачивается от окна, его глаза — два острых осколка льда.
— Ты ещё бледная как смерть, — бросает он, но я уже достаю палочку.
— Спасибо за зелья. — Коротко, без эмоций.
Я не смотрю на корзину с розовым бельём.
Не смотрю на его сжатые кулаки.
— Грейнджер... — его голос внезапно тише, грубее.
Но я уже исчезаю.
Оставив только:
Недосказанность в воздухе.
Пустой стакан на столе.
И его взгляд, прожигающий пространство, где я только что стояла.
После. Моя квартира.
Дома я проваливаюсь в кровать, натягиваю одеяло до подбородка.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня ненавижу себя сильнее.
За то, что почти поверила.
Хотя бы на минутку.
Моя квартира, утро.
Солнечный свет пробивается сквозь шторы, а голова тяжелая, будто набита ватой. Я ворочаюсь в кровати, сжимая веки, когда стук в дверь разрывает тишину.
— Открывай, Грейнджер, или я взломаю дверь!
Джинни.
Я сползаю с кровати, ковыляю к двери и распахиваю её — передо мной стоит рыжий ураган в кожаной куртке, с двумя стаканами кофе и пакетом круассанов.
— Боги, ты выглядишь как пожиратель смерти после загула, — заявляет она, протискиваясь мимо меня.
Я хриплю:
— Спасибо за комплимент...
Джинни швыряет еду на стол и разваливается на диване, её глаза сверкают:
— Так. Рассказывай.
Я моргаю:
— О чём?
Она закатывает глаза:
— Обо всём! О том, как Малфой носился по всему порту, как одержимый, когда узнал, что тебя нет! О том, как он приволок тебя к себе!
Я отворачиваюсь, наливаю себе кофе — руки дрожат.
— Ничего особенного. Я заболела, он помог...
— Помог? — Джинни фыркает. — Гарри видел, как он влетел в аптеку! Буквально снёс дверь!
Я пожимаю плечами, откусываю круассан, но внезапно —
Стук в окно.
Сова.
Серебристая, с письмом в клюве.
Я застываю.
Джинни вскакивает, распахивает окно — птица залетает внутрь и роняет конверт мне на колени.
— Ну же, открывай! — толкает меня Джинни.
Я разрываю печать — внутри лист пергамента, чёткий почерк:
Грейнджер.
Ты сбежала, не допив зелья. Идиотка.
Встречаемся в 18:00 у того чёртова контейнера. Не опаздывай.
— Д.М.
Джинни вырывает письмо у меня из рук, прочитывает и разражается смехом:
— Ох, Гермиона...
Я хватаю подушку и зарываюсь в неё лицом:
— Ненавижу его...
Джинни бросает письмо обратно и встаёт:
— Конечно, ненавидишь, — насмешливо тянет она. — Поэтому обязательно надень то красное платье.
Я выглядываю из-за подушки, бросаю в неё смертельный взгляд.
Но Джинни уже уходит, оставляя меня наедине с письмом, кофе и одной навязчивой мыслью:
18:00.
Контейнер.
Он.
Игра продолжается.
Чёрт.
Порт, 17:40
Я появляюсь на месте раньше назначенного времени — не потому, что тороплюсь его увидеть, а потому что ненавижу опаздывать.
Спортивный костюм, потрёпанные кроссовки, тугая коса — никакого намёка на ту алую помаду и шпильки, что сводили его с ума. Но мне плевать.
Я всё ещё чувствую слабость, ломоту в мышцах, лёгкий озноб — но, когда это останавливало меня?!
— Привыкла приходить первой, чтобы удрать тоже первой?
Его голос разрезает тишину порта. Я не оборачиваюсь, но чувствую, как он приближается — шаг за шагом, тяжёлые ботинки стучат по бетону.
— Я пришла работать, Малфой, — бросаю я через плечо. — Если тебе нечем заняться, можешь пойти и проверить, не забыла ли твоя подружка ещё бельё у тебя.
Он застывает в метре от меня, его глаза сверкают в сумерках.
— Это было до тебя.
Я наконец оборачиваюсь, скрещиваю руки на груди:
— Как мило. Ты ведёшь учёт?
Он шагает ближе, его дыхание обжигает мою шею:
— Только для особых случаев.
Я отступаю, но он не даёт пространства — его рука хватает моё запястье, пальцы горячие даже через ткань костюма.
— Ты всё ещё больна, — шипит он, его глаза сканируют моё лицо. — Иди домой.
Я вырываю руку, чувствуя, как кровь стучит в висках:
— Не решай за меня.
Он сжимает губы, внезапно достаёт из кармана флакон — зелья.
— Тогда выпей. Чтобы не упасть в самый неподходящий момент.
Я хватаю флакон, откручиваю крышку и выпиваю залпом.
Горько.
Противно.
Как он.
— Доволен? — протираю губы тыльной стороной ладони.
Он смотрит на меня долгим взглядом, потом резко отворачивается:
— Начинаем. Контейнер *B-12*. И не отставай.
Я фыркаю, но иду за ним.
Ненавижу.
Но...
Зелье действительно помогает.
И это...
Чёрт.
Это раздражает больше всего.
Я двигаюсь как ураган, кроссовки бесшумно скользят по бетону, коса развевается за спиной.
Ярость — вот что горит в моих жилах вместо крови.
Ярость на себя.
На него.
На эти проклятые розовые трусики в его чертовом пентхаусе.
— Остолбеней!
Моё заклинание сбивает с ног двух охранников сразу.
Третий разворачивается, но я уже в прыжке — удар ногой в грудь, захват за руку, резкий бросок через бедро.
Хруст костей об асфальт.
Я не останавливаюсь.
Четвёртый — удар в солнечное сплетение, добивание невербальным Ступефай!
Пятый — уворачиваюсь от его заклятия, контр-удар локтем в челюсть.
Я не чувствую усталости.
Не чувствую болезни.
Только этот белый горящий гнев.
Где-то сбоку — вспышки заклятий. Он.
Но я не смотрю.
Я зачищаю свой сектор, методично, безжалостно.
Когда последний противник падает, я слышу крики подкрепления — мои люди наконец добрались.
Идеальное время уйти.
Я взмахиваю палочкой в последний раз и трансгрессирую.
Я исчезаю раньше, чем кто-то успевает крикнуть мне вслед.
После, моя квартира.
Я материализуюсь в гостиной, дыхание рваное, руки дрожат.
Не от усталости.
От ярости.
Я срываю кроссовки, швыряю их в стену.
Ненавижу.
Ненавижу.
Ненавижу.
Но больше всего...
Ненавижу то, что это вообще важно.
Я падаю на диван, закрываю глаза.
Где-то вдали — звонок телефона.
Я не поднимаю трубку.
Пусть горит всё к чертям.
Бутылка зелья сна без сновидений стоит на тумбочке — полупустая. Я хватаю её, откручиваю крышку и залпом выпиваю остатки.
Горько.
Противно.
Идеально.
Я падаю на подушку. Одежда ещё пахнет дымом и порохом от порта. Руки в царапинах, мышцы ноют, но зелье уже разливается тяжёлым туманом по сознанию.
Никаких снов.
Никаких воспоминаний.
Никакого серебристого взгляда, который преследует меня даже здесь.
Я проваливаюсь в пустоту — чёрную, беззвёздную, без намёка на мысль.
Наконец-то.
Тишина.
Но где-то очень далеко, перед самым погружением, последняя смутная вспышка:
Его рука на моём запястье.
Его голос:
— Ты всё ещё больна.
Я стискиваю зубы даже во сне.
Ненавижу.
Но зелье уже слишком сильное.
И мир исчезает.
Моя квартира. Утро.
Резкий вопль Джинни взрывает тишину.
— ГЕРМИОНА, ТЫ ВИДЕЛА ЭТО?!
Я открываю один глаз. Туман от зелья ещё не рассеялся, а она уже трясёт перед моим лицом «Пророком».
— Смотри! Этот мерзкий упырь!
На первой полосе — крупным планом:
Драко Малфой.
Его губы прижаты к плечу высокой брюнетки в облегающем платье.
Рука обнимает её талию так естественно, будто делал это тысячу раз.
А глаза — полуприкрытые, довольные.
Я медленно сажусь, хватаю стакан воды со столика и пью, не отрывая взгляда от газеты.
— Ну и? — голос ровный, как лёд. — Что тут такого?
Джинни застывает с открытым ртом.
— Ты... серьёзно?! Он же вчера носился за тобой по всему порту, а сегодня уже...
Я перебиваю, отбрасывая газету на стол:
— Меня это абсолютно не волнует, Джинни. Вообще.
Встаю, прохожу мимо неё на кухню, наполняю чайник.
Руки не дрожат.
Голос не срывается.
Сердце не колотится.
Вообще.
Джинни подходит сзади, её рука ложится мне на плечо:
— Гермиона...
Я резко оборачиваюсь, глаза горят холодным огнём:
— Правда, Джин. Мне наплевать. Он может трахать половину Лондона, если хочет. Это не мое дело.
Чайник взвизгивает, пар обжигает воздух.
Джинни молчит, её взгляд тяжёлый, понимающий.
Я наливаю кипяток в кружку, кладу две ложки сахара, хотя обычно пью без.
Молчание.
Потом Джинни вздыхает:
— Ладно. Как скажешь.
Она берёт газету, комкает и забрасывает в мусорное ведро.
Я пью чай, смотря в окно.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я даже не понимаю, кого именно.
Его?
Себя?
Или эту брюнетку, у которой он сейчас целует плечо?
Неважно.
Джини уходит.
Я допиваю чай и иду в душ.
Горячий.
Очень горячий.
Чтобы никто не увидел, как дрожат мои руки.
Министерство Магии, зал переговоров.
Я вхожу с безупречным видом — черное платье облегает каждую линию, глубокий вырез на спине едва прикрыт тонким тренчем. Лаковые туфли отстукивают четкий ритм по мраморному полу, колье холодно поблескивает на шее.
Французская делегация уже ждет. Мужчины задерживают взгляд на моей спине чуть дольше, чем нужно, женщины оценивают туфли.
Я улыбаюсь ледяной улыбкой, раскладываю документы на столе.
— Господа, начнем?
Мой голос звучит четко, без дрожи.
Никаких погонь.
Никакого Малфоя.
Только работа.
Но в этот момент —
Дверь распахивается.
И входят они.
Драко Малфой — черный костюм, перчатки, холодные глаза, которые мгновенно цепляются за мою спину.
Блейз Забини — ухмылка, распущенность, взгляд, скользящий по француженкам.
Я не дрогну.
— Какой приятный сюрприз, — говорю я, не поворачиваясь. — Я не знала, что ваша компания заинтересована в французских контрактах.
Драко проходит мимо, его рука едва не касается моего плеча.
— Многое изменилось, Грейнджер, — бросает он, садясь напротив.
Блейз разваливается рядом, его глаза сверкают:
— Особенно вкусы.
Я чувствую, как взгляд Драко ползет по моей спине, словно пальцы.
Но я только открываю папку, голос спокоен:
— Тогда начнем.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я заставлю его смотреть только на мою спину.
И ничего больше.
Мой голос звучал безупречно — четко, уверенно, с легким намеком на французский акцент, который я специально подчеркнула, когда обращалась к главе делегации.
Француз — высокий, с темными волосами и слишком выразительными жестами — не сводил с меня глаз. Его взгляд скользил по моему лицу, шее, останавливался на открытой спине, едва прикрытой тренчем.
— Мадам Грейнджер, вы очаровательны, — сказал он, подписывая контракт без единого возражения. — И невероятно убедительны.
Я улыбаюсь, чувствуя, как Драко напрягается напротив. Его пальцы сжимают ручку крепче, но он молчит.
Блейз подавился смешком.
— Прекрасно, — говорю я, забирая документ, — что нам не пришлось тратить время на споры.
Француз целует мне руку, его губы задерживаются на секунду дольше, чем нужно.
— Для вас, мадемуазель, я готов подписать хоть десять контрактов.
Я смеюсь — легкий, искусственный звук, но Драко реагирует мгновенно.
Его стул скрипит, когда он встаёт, его глаза горят холодным пламенем.
— Поздравляю, Грейнджер, — его голос тихий, но все слышат. — Как всегда, вы добиваетесь своего.
Я поднимаю подбородок:
— Спасибо, Малфой. Я стараюсь.
Блейз кашляет, пряча ухмылку.
Француз не понимает намёка, но чувствует напряжение и торопливо прощается.
Я собираю бумаги, чувствуя взгляд Драко на своей спине.
Горячий.
Злой.
Бесконечно раздражающий.
Я не оборачиваюсь.
Но улыбаюсь.
Потому что сегодня...
Он смотрит только на меня.
И это — тоже победа.
Коридоры Министерства
Мои лаковые туфли отстукивают четкий ритм по мраморному полу, тренч развевается за спиной, обнажая на секунду глубокий вырез платья. Я чувствую на себе взгляды — завистливые, восхищённые, голодные.
Но мне плевать.
Я прохожу мимо Ханны, которая замирает с открытым ртом, не решаясь заговорить.
— Отчёты на стол, — бросаю я, не оглядываясь.
Мой кабинет
Дверь закрывается за мной с тихим щелчком.
Я сбрасываю тренч на спинку кресла, падаю в него и закрываю глаза.
Тишина.
Наконец-то.
Я потягиваюсь, чувствуя, как напряжение постепенно уходит.
Но вдруг —
Стук в дверь.
Твёрдый.
Нетерпеливый.
Знакомый.
Я не открываю глаза.
— Войдите.
Дверь распахивается.
Шаги.
Тяжёлые.
Уверенные.
Запах сандала и чего-то острого, опасного.
Я открываю глаза.
Он стоит перед моим столом, его взгляд ползёт по моей шее, плечам.
Молчание.
Потом он наклоняется, упирается ладонями в стол и говорит тихо, только для меня:
— Француз слишком часто смотрел на тебя.
Я поднимаю бровь:
— А тебя это касается?
Его губы растягиваются в улыбке — без радости, без насмешки.
Только вызов.
— Да.
Я застываю.
Он никогда не был так прям.
Ненавижу.
Но почему это так приятно?
Я откидываюсь в кресле, скрещиваю руки на груди:
— Опоздал, Малфой. Контракт уже подписан.
Он смеётся — коротко, резко.
— Это было не о контракте, Грейнджер.
И прежде, чем я успеваю ответить —
Он разворачивается и уходит, оставив дверь открытой.
Я сижу неподвижно, чувствуя, как кровь стучит в висках.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я почти рада, что он пришёл.
Мой кабинет, 16:55
Я аккуратно складываю последние документы в папку, отмечаю нужные страницы заклинанием и подписываю отчёт для Кингсли.
— Ханна!
Мой голос звучит чётко, и она тут же появляется в дверях, слегка запыхавшаяся.
— Да, Гермиона?
Я протягиваю ей папку с деловым видом:
— Отнеси это Кингсли. Срочно.
Её пальцы цепенеют на обложке, глаза расширяются:
— Но... ты никогда не уходишь раньше!
Я улыбаюсь, поправляя сумку на плече:
— Сегодня исключение. Родители ждут.
Ханна кивает, но её взгляд скользит к двери, будто она чувствует, что что-то не так.
— Хорошо... Удачи.
Я выхожу из кабинета, оставляя её стоять с папкой в руках.
Коридоры Министерства
Я иду быстро, но не торопливо — ровно настолько, чтобы никто не задал лишних вопросов.
Лифт.
Холл.
Выход.
Я глубоко вдыхаю свежий воздух, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает.
Родители.
Дом.
Нормальность.
Я достаю порошок, готовясь шагнуть в камин...
Но вдруг —
Тень на стене.
Знакомый профиль.
Я не оборачиваюсь.
— Сбегаешь, Грейнджер?
Его голос разрезает тишину, ленивый, насмешливый.
Я сжимаю горсть порошка крепче:
— Работа закончена, Малфой. У меня есть дела важнее.
Он молчит.
Я чувствую его взгляд — тяжёлый, неотступный.
Потом — шаги.
Ближе.
Слишком близко.
— Родители?
Он произносит это тихо, без насмешки.
Я замираю.
Как он узнал?
Я наконец оборачиваюсь — он стоит в метре, его глаза неожиданно серьёзны.
— Да, — отвечаю я коротко.
Он кивает, засовывает руки в карманы:
— Передай привет.
И уходит, не дожидаясь ответа.
Я смотрю ему вслед, чувствуя, как что-то сжимается в груди.
Ненавижу.
Но...
Я бросаю порошок в камин и шагаю в зелёное пламя:
— Дом Грейнджеров!
Огонь скрывает меня, но образ его глаз остаётся со мной.
Даже здесь.
Даже сейчас.
Дом Грейнджеров. Лондон.
Зелёное пламя гаснет за моей спиной, и я оказываюсь в уютной гостиной, где пахнет свежей выпечкой и родительской заботой.
— Дочка! — мама раскрывает объятия ещё до того, как я полностью материализовалась.
Я тону в её ароматном (ваниль и лаванда) объятии, чувствуя, как напряжение последних дней потихоньку отпускает.
— Ты так похорошела! — она отстраняется, держа меня за плечи, и тут же хмурится: — Но глаза у тебя уставшие. Ты плохо спишь?
Я отвожу взгляд, поправляя прядь волос:
— Работа, мам. Всё как обычно.
Тут раздаётся фырканье из коридора.
— Работа, говоришь? — папа выходит из кухни, вытирая руки о полотенце, и оценивающе оглядывает мой наряд: чёрное платье, лаковые туфли, колье, которое стоит как его годовая зарплата. — Министерство теперь требует выходить на работу как на вечеринку у мафии?
Я закатываю глаза, но губы сами тянутся в улыбку:
— Пап, это деловой стиль.
— Деловой, — он хмыкает, показывая на мою спину. — А этот вырез — он для особо важных переговоров?
Мама бьёт его полотенцем по плечу:
— Перестань доставать дочь!
Но я смеюсь — настоящим, лёгким смехом, который редко вырывается наружу в последнее время.
— Ладно, сдаюсь, — поднимаю я руки в шутливой защите. — В следующий раз приду в халате и тапочках.
Папа громко смеётся и обнимает меня за плечи, ведёт на кухню:
— Ну и ладно, королева МинМага. Рассказывай, кого ещё ты заставила подписать свои контракты?
Я вздыхаю, плюхаюсь на стул и позволяю себе расслабиться — хотя бы здесь.
Хотя бы сейчас.
Но где-то в глубине сознания —
Его голос:
"Передай привет."
Я отгоняю мысль, беря из рук мамы чашку чая.
Нет.
Сегодня только это.
Только семья.
Только тишина.
Но почему-то...
Почему-то чай кажется горьковатым на вкус.
Моя квартира, утро.
Лучи солнца пробиваются сквозь шторы, заливая спальню мягким светом. Я потягиваюсь в постели, ощущая остатки усталости, но уже планирую вечер.
Вечерние сборы.
Зеркало в ванной отражает моё сосредоточенное лицо.
Волосы: Голливудская волна — тщательно уложенные локоны, ниспадающие на плечи, блестящие и упругие от профессионального стайлинга.
Макияж: Подводка — чёткая, драматичная, подчёркивающая разрез глаз. Тени с лёгким мерцанием, губы — естественный розовый оттенок, но сочные, ухоженные.
Наряд:
Белое коктейльное платье — облегающее, с открытыми плечами и лёгким шлейфом сзади.
Высокие сапоги — чёрные, лаковые, до колена, добавляющие дерзости образу.
Полушубок — короткий, меховой, белоснежный.
Я кручусь перед зеркалом, поправляя складки платья, проверяя, как движения выглядят со стороны.
Ресторан " Alessandro"
Я прихожу первой — как всегда.
Рон и Лаванда появляются следом — он в неловко сидящем костюме, она — в розовом платье, которое кричит громче, чем её смех.
Гарри и Джинни — идеальный контраст: он в чёрном, как тень, она — в красном, как пламя.
Невилл и Луна — милые, нелепые, совершенно неподходящие друг другу, но уютные вместе.
Я занимаю место во главе стола, чувствуя, как взгляды официантов скользят по моим сапогам, ноге, изящно перекинутой через колено.
— Ну, Гермиона, — Рон поднимает бровь, наливая себе вино. — Кого-то ждёшь? Или просто решила устроить шоу?
Я улыбаюсь загадочно, попивая коктейль:
— Просто выходной, Рон. Расслабься.
Джинни переглядывается с Гарри, её глаза сверкают:
— Конечно, просто выходной. Без причин.
Я игнорирую намёк, заказывая ещё один мартини.
Но где-то внутри —
Лёгкое ожидание.
Глупое.
Бессмысленное.
Ненавижу.
Но сапоги мои блестят особенно ярко сегодня.
И платье сидит идеально.
На всякий случай.
Улицы Лондона, ночь.
Я выхожу из ресторана, оставив позади смех друзей и остатки вечера. Ночной воздух холодный, свежий, выдувает из головы лёгкое опьянение.
Я закутываюсь в полушубок, лаковые сапоги чётко стучат по тротуару.
И тут —
— Выглядишь убийственно, — раздаётся ленивый голос из тени.
Я разворачиваюсь — Блейз Забини прислоняется к фонарному столбу, его чёрный плащ развевается на ветру, глаза блестят в темноте.
Я скрещиваю руки:
— Забини. Ты здесь по делу или просто любишь пугать людей ночью?
Он ухмыляется, отталкивается от столба и делает шаг вперёд:
— И то, и другое. Драко просил передать, что он ждёт тебя у того самого контейнера. Через час.
Мой пульс ускоряется, но я не подаю вида:
— Передай ему, что я не приду.
Блейз смеётся — тихо, едва слышно:
— Он сказал, что ты так скажешь. И велел напомнить тебе про француза и тот вечер, когда ты чуть не разнесла порт.
Я замираю.
Чёрт.
Он знает, как зацепить.
Блейз пожимает плечами:
— Решай сама, Грейнджер. Но если решишь пойти — надень эти сапоги. Они тебе идут.
И исчезает в ночи, оставив тебя стоять посреди тротуара с глупым вопросом в голове:
Идти или нет?
Я смотрю на часы.
*55* минут до часа Х.
Ненавижу.
Моя квартира, 55 минут спустя
Я врываюсь в прихожую, хлопая дверью так, что дребезжат стаканы на кухонной полке. Полушубок летит на вешалку, колье — на тумбочку.
Переодеваюсь за 3 минуты.
Чёрный облегающий комбинезон — молния до груди, подчёркивающий каждый изгиб тела.Кожаная куртка — узкая в плечах, с острыми плечиками, пахнет новизной и дерзостью.
Те самые лаковые сапоги — всё ещё блестящие, бесшумные, готовые ударить.
Я взглядываю в зеркало — голливудская волна слегка распалась, но теперь выглядит естественнее, беспорядочнее. Подводка чуть смазалась в уголках глаз.
Порт, 10 минут опоздания
Я прибываю ровно настолько поздно, чтобы это не казалось случайным.
Контейнер *B-12* — тот самый.
Вокруг тихо, только ветер свистит между ржавыми стенками.
Я останавливаюсь в трёх шагах от него.
Драко стоит ко мне спиной, его плащ колышется на ветру.
— Опоздала, — говорит он, не оборачиваясь.
Я скрещиваю руки:
— Зато в подходящем наряде.
Он разворачивается — медленно, драматично.
Его глаза скользят по мне — от сапог до растрёпанных волос.
— Чёрный — мой любимый цвет, — замечает он сухо.
Я поднимаю бровь:
— Поздравляю. У тебя хороший вкус.
Молчание.
Потом он делает шаг вперёд:
— Француз тебе звонил?
Я не моргаю:
— Не твое дело, Малфой.
Он ухмыляется — опасно, тихо:
— Значит, звонил.
Ещё шаг.
Теперь, между нами, сантиметры.
Я не отступаю.
— Зачем ты пришла? — спрашивает он, глаза горят в темноте.
Я отвечаю правду:
— Чтобы сказать, что ненавижу тебя.
Его рука поднимается, пальцы касаются моего подбородка:
— Лжёшь, — шепчет он.
И целует меня.
Жёстко.
Без предупреждения.
Без разрешения.
Я кусаю его за губу в ответ.
Ненавижу.
Но руки сами цепляются за куртку, притягивая ближе.
Контейнеры временной зоны, оставшиеся после катастрофы, молчат.
Лондон спит.
А мы двое — нет.
Его губы внезапно отрываются от моих, руки отпускают мою талию. Он отстраняется, его глаза — лёд и огонь одновременно — впиваются в меня.
— Ты пьяна, — его голос резкий, но тихий, будто он боится, что кто-то услышит.
Я смеюсь — хрипло, небрежно, откидывая голову назад:
— Ну и что?
Его челюсть напрягается, пальцы сжимаются в кулаки:
— Я не занимаюсь этим с пьяными.
Я делаю шаг вперёд, прижимая ладони к его груди:
— Трусишь, Малфой?
Он хватает меня за запястья, отодвигает на безопасное расстояние.
— Нет. Я не стану пользоваться моментом, когда ты не в себе, — его голос низкий, почти рычание. — Когда ты протрезвеешь — решишь, хочешь ли ты этого на самом деле.
Я замираю.
Гнев.
Разочарование.
Что-то ещё — горячее, неудобное — вспыхивает в груди.
— Как благородно, — шиплю я, вырываясь. — Не знала, что ты следуешь кодексу чести.
Он не отвечает. Просто смотрит — внимательно, слишком внимательно, будто видит сквозь меня.
Потом разворачивается и уходит.
Шаги звучат громко в ночной тишине.
Я остаюсь стоять одна, дрожа от холода и ярости.
Ненавижу.
Но часть меня — та, что ещё трезвая — шепчет:
Он прав.
Я закрываю глаза, глубоко вдыхаю.
Проклятый Малфой.
Проклятая ночь.
Проклятый алкоголь, который не даёт даже разозлиться по-настоящему.
Я достаю палочку и трансгрессирую домой.
Но перед исчезновением бросаю последний взгляд на пустое место, где он только что стоял.
Ненавижу.
Но завтра...
Завтра я вернусь сюда трезвой.
И тогда посмотрим, кто из нас двоих на самом деле трусит.
Моя квартира, утро.
Голова раскалывается на части, словно по ней проехался «Хогвартс-экспресс». Я стону, зарываюсь лицом в подушку, пытаясь отгородиться от солнечного света, пробивающегося сквозь шторы.
— Кто-то забыл выпить зелье от похмелья... — шиплю я в подушку, голос хриплый от вчерашнего алкоголя и невысказанных слов.
И тут —
Память бьёт прямо в виски.
Порт.
Темнота.
Он.
Его руки на моей талии.
Его губы на моих.
Мой собственный смех, пьяный и дерзкий.
Я резко сажусь в кровати — и мгновенно жалею об этом, когда комната уплывает в сторону.
— Нет-нет-нет...
Я хватаюсь за виски, словно пытаюсь удержать мозг от разрыва.
Он оттолкнул меня.
Потому что я была пьяна.
Потому что я ведь сама набросилась на него.
— Чёрт. Чёрт!
Я вскакиваю с кровати (ошибка), шатаюсь к ванной (большая ошибка) и упираюсь ладонями в раковину, глядя на своё отражение:
Растрёпанные волосы.
Следы подводки под глазами.
Распухшие губы.
Губы, которые целовали Драко Малфоя.
Я бьюсь лбом о зеркало:
— Убейте меня сейчас же...
Но смерть милосердно не приходит.
Я наполняю стакан водой, впиваюсь взглядом в стекло, как будто в нём есть ответы на все мои вопросы.
Что он думает сейчас?
Смеётся?
Ждёт, чтобы дразнить меня до конца веков?
Я вдыхаю глубоко, выдыхаю медленно.
План действий:
1 - Найти самое сильное зелье от похмелья в истории магии.
2- Убедить себя, что всё это был кошмар.
3- Если не сработает — улететь на другой конец земли.
Но сначала...
Я открываю аптечку, достаю пузырёк с розовой жидкостью и выпиваю залпом.
Горько.
Противно.
Как и всё, что связано с ним.
Я снова смотрю в зеркало.
Ненавижу.
Но больше всего...
Ненавижу, что теперь я должна решить, что делать дальше.
А потому что я Гермиона Грейнджер — я не сбегу.
Даже если очень хочется.
Министерство Магии, утро.
Я материализуюсь в главном холле, чётким движением поправляя складки синего платья — скромного, элегантного, того самого, что мама подарила на прошлое Рождество со словами: "Тебе нужно хоть что-то, в чём ты не выглядишь как готовый к бою аврор".
Полусапоги тихо постукивают по мраморному полу, небольшой каблук добавляет походке лёгкой уверенности. Жакет строгий, но подчёркивает плечи — я не зря выбрала именно этот наряд.
Никаких намёков на вчерашнее.
Никакой уязвимости.
Только профессионализм.
Лифт. Мой этаж.
Дверь открывается — и тут же закрывается у меня перед носом, потому что кто-то решает войти первым.
Чёрный костюм.
Белые перчатки.
Холодные серые глаза.
— Грейнджер.
Его голос ровный, без намёка на вчерашний шёпот в темноте.
Я не моргаю:
— Малфой.
Он нажимает кнопку моего этажа и лифт трогается.
Молчание.
Густое.
Громкое.
Невыносимое.
Я чувствую его взгляд на своём профиле, но смотрю прямо перед собой.
— Как голова? — внезапно спрашивает он.
Я сжимаю папку крепче:
— Прекрасно.
Он хмыкает:
— Врунья.
Лифт останавливается.
Дверь открывается.
Я шагаю вперёд, но его голос останавливает меня:
— Ты протрезвела?
Я замираю.
Ненавижу.
Но оборачиваюсь:
— Да.
Его глаза впиваются в тебя — ищущие, острые.
— Тогда решила?
Я поднимаю подбородок:
— Решила что?
Он делает шаг вперёд, лифт закрывается за ним.
— Хочешь ли ты этого на самом деле.
Мой пульс бешено стучит в висках.
Но я не отступаю.
— Спроси ещё раз вечером, — бросаю я и разворачиваюсь, оставляя его стоять в лифте.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я не убегу.
Даже если очень захочется.
Порт, 17:50
Холодный вечерний воздух кусает щёки, когда я выхожу из тени контейнеров. Обычные джинсы, простая кофта, куртка, которая не привлекает внимания — сегодня я не для шоу.
Сапоги на низком ходу бесшумно стучат по асфальту.
Я пришла раньше — нарочно.
Последняя операция.
Последний раз, когда нам придётся работать вместе.
Осматриваю место — всё тихо, только ветер шевелит бумаги в углу.
И тут —
Шаги сзади.
Я не оборачиваюсь.
— Раньше времени, Грейнджер? — его голос спокойный, но в нём что-то новое.
Пожимаю плечами:
— Привычка.
Он подходит ближе, его тень сливается с моей на асфальте.
— Последний раз, — говорит он, разглядывая склад впереди.
Киваю, не смотря на него:
— К счастью.
Молчание.
Потом он вдруг поворачивается ко мне:
— Ты так и не ответила.
Наконец поднимаю глаза — его взгляд тяжёлый, напряжённый.
— На что? — спрашиваю, хотя прекрасно понимаю.
Он делает шаг вперёд:
— Хочешь ли ты этого.
Мой пульс ускоряется, но я не отступаю.
— А ты? — бросаю вопрос обратно.
Его губы растягиваются в ухмылке — настоящей, без насмешки.
— Я здесь, разве нет?
Задерживаю дыхание.
Последняя операция.
Последний шанс.
И вдруг —
Громкий хлопок вдали.
Они здесь.
Резко разворачиваюсь, хватаю палочку:
— Позже, — бросаю через плечо.
Он смеётся — тихо, только для меня:
— Счёт *1:0* в мою пользу, Грейнджер.
И исчезает в тени, готовый к бою.
Улыбаюсь себе под нос.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я могу проиграть этот раунд.
Потому что битва только началась.
Я двигаюсь на автопилоте.
Взмах палочки — "Экспеллиармус!" — и очередной охранник лишается оружия.
Резкий поворот — удар ногой в колено, противник падает с криком.
Но мои движения механические, без привычного азарта.
— Грейнджер, слева! — кричит кто-то из команды.
Я едва успеваю отскочить от красного заклятия, контратакую невербально — враг падает.
Слишком медленно.
Слишком рассеянно.
Я хватаю артефакты со стола — тёмный кристалл, пергамент с запрещёнными рунами — и швыряю их своим:
— Забирайте! Я зачищаю тыл!
Я не смотрю, принимают ли они. Не смотрю, где он.
Просто иду вперёд, пробиваясь через охрану, как сквозь туман.
Последний противник падает без сознания.
Я осматриваюсь — всё кончено.
Мои люди уже грузят доказательства.
Его команда стоит в стороне.
Его нет.
Я глубоко вдыхаю, поправляю куртку и достаю палочку.
— Грейнджер.
Его голос.
Прямо за спиной.
Я не оборачиваюсь.
— Операция завершена, Малфой. Отчёт напишу завтра.
Шаги. Ближе.
— Ты едва сегодня дралась.
Я сжимаю палочку в кулаке:
— Выполнила работу. Этого достаточно.
Он молчит.
Потом — тихо, только для меня:
— Я жду ответа.
Я закрываю глаза.
Последняя операция.
Последний шанс.
Я разжимаю пальцы и оборачиваюсь.
Он стоит в сантиметре, его глаза горят в темноте.
— Какой ответ? — спрашиваю я, хотя знаю.
Он не улыбается.
— Хочешь ли ты этого.
Я смотрю на него — настоящего, без насмешек, без масок.
И понимаю, что устала врать.
— Да.
Один слог.
Один шаг.
Он не двигается, но его глаза вспыхивают.
— Но это последний раз, — добавляю я.
Он смеётся — тихо, горячо:
— Как скажешь, Грейнджер.
И целует меня — не как вчера.
Медленно.
Твёрдо.
Без сомнений.
Но руки сами цепляются за куртку, притягивая ближе.
Последняя операция закончена.
Что-то другое только началось.
Пентхаус Малфоя.
Его губы жаркие, руки — уверенные, а каждый мой вздох растворяется в его дыхании. Я уже почти забываю, зачем вообще сопротивлялась этому, когда...
Бежевый кружевной лифчик.
Он валяется у дивана, брошенный так небрежно, будто его владелица спешила уйти.
Я резко отстраняюсь, пальцы впиваются в его плечи.
— Малфой, да ты издеваешься, — мой голос звучит ледяными осколками, хотя губы все еще горят от его поцелуя.
Его серебристые ресницы встревоженно вздрагивают, когда он следует за моим взглядом.
— Это не...
Но я уже взмахиваю палочкой.
— Все настроение испортил.
Щелчок трансгрессии разрезает воздух прежде, чем он успевает договорить.
Особняк Поттеров.
Я материализуюсь прямо в гостиной, где Гарри роняет книгу от неожиданности, а Джинни вскрикивает, обливаясь чаем.
— Гермиона?!
Я стою посреди их ковра, сжав кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
— Он... он... Слова застревают в горле.
Джинни мгновенно соображает, швыряет Гарри полотенце:
— Принеси самое крепкое вино. Сейчас же.
Гарри исчезает с растерянным взглядом, а Джинни обнимает меня за плечи, ведет к дивану.
— Розовый или черный? — спрашивает она деловито.
Я хрипло смеюсь, вытирая предательскую слезу тыльной стороной ладони:
— Бежевый. Кружевной.
Джинни закатывает глаза так сильно, что кажется, они останутся в черепе.
— Ну, конечно.
Гарри возвращается с бутылкой и тремя бокалами — на всякий случай.
Я хватаю ближайший и выпиваю залпом.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я пью вино Поттеров, ругаю Малфоя на чем свет стоит и чувствую, как что-то внутри ломается окончательно.
А где-то вдали — в пустом пентхаусе — серебристые часы бьют полночь, отсчитывая конец чего-то, что так и не началось.
Моя квартира, глубокая ночь.
Я впиваюсь пальцами в край раковины, пока зелье от похмелья медленно разъедает алкоголь в крови. Второй флакон — матовый, с синей меткой — опрокидываю в горло не раздумывая.
Горько.
Противно.
Идеально.
Я не думаю о бежевом кружеве на полу.
Не думаю о том, чье оно.
Не думаю о нем.
Зелье сна без сновидений растекается тяжелым туманом, затягивая меня на дно.
— Утром... — шепчу в подушку, уже наполовину в небытии.
Утром я решу.
Утром я сожгу этот день в печке.
Утром я снова буду Гермионой Грейнджер — без трещин, без глупостей, без серебристых глаз, преследующих меня даже во сне.
Но пока —
Темнота.
Тишина.
Ничего.
Ровно так, как я хотела.
А где-то в дальнем углу сознания, перед самым провалом в сон: один единственный удар сердца громче, чем остальные. Потому что даже зелья не могут стереть вопрос, который я задам себе только завтра:
Почему я так яростно сбежала, если уже решила, что он мне безразличен?
Кафе в центре Лондона, полдень.
Я сижу за столиком у окна, пальцы лениво обвивают бокал с горячим глинтвейном. Виктор Крам напротив меня — все такой же высокий, широкоплечий, с теплыми глазами и медленной улыбкой.
— Ты выглядишь... уставшей, Гермиона, — говорит он, его акцент гуще, чем я помнила.
Я пожимаю плечами, притворно улыбаясь:
— Работа.
Он кивает, понимающе — он знает меня достаточно, чтобы не давить.
Разговор течет медленно, спокойно:
Его новая должность тренера сборной Болгарии.
Мои последние достижения в Министерстве.
Старые воспоминания о Турнире Трех Волшебников — смешные теперь, спустя столько лет.
Я чувствую себя... нормально.
Без дрожи в руках.
Без комка в горле.
Без навязчивых мыслей о бежевом белье на чужом полу.
Виктор наклоняется ближе, его глаза добрые:
— Если тебе нужно поговорить...
Я прерываю его лёгким касанием руки:
— Спасибо, но сегодня мне просто нужно это — нормальный день с нормальным человеком.
Он смеётся, глубоко и искренне:
— Обидно, но понятно.
Когда мы прощаемся у фонтана, он целует мне руку — по-старомодному, как в школе.
— Звони, если захочешь ещё одного «нормального» дня, — ухмыляется он.
Я киваю, разворачиваюсь и иду прочь, чувствуя, как лёгкий ветер играет с моими волосами.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я почти не думала о нём.
И это — уже победа.
Министерство Магии, утро.
Мой тёмно-зелёный костюм безупречно сидит на фигуре, подчеркивая линию талии. Юбка достаточно строгая, чтобы быть профессиональной, но идеально скроенная, чтобы не выглядеть скучно. Волосы распущены по плечам — ровные, блестящие, ухоженные, как будто я потратила на них часы, хотя на самом деле просто наложила заклинание.
Туфли в тон костюма тихо постукивают по мраморному полу, пока я иду по коридору. Минимальный макияж — лёгкие тени, прозрачный блеск для губ, едва заметные румяна. Я выгляжу собранной, элегантной, неприступной.
Мой кабинет.
Я открываю дверь, захожу и ставлю сумку на стол. В воздухе пахнет свежим пергаментом и еле уловимым ароматом лаванды из заклинания для свежести, которое я накладываю каждое утро.
Ханна заходит следом, её глаза бегло скользят по моему наряду, но она не комментирует — научилась понимать моё настроение без слов.
— Кофе, как обычно, — говорит она, ставя передо мной чашку с дымящимся напитком. — И... это пришло для вас.
Она протягивает письмо с официальной печатью Американской делегации.
Я беру его, поднимаю бровь:
— Они же должны были быть здесь только через три дня.
Ханна сжимает губы:
— Перенесли. На сегодня. Через два часа.
Я медленно открываю конверт, просматриваю содержимое.
Да. Встреча сегодня.
Я глубоко вдыхаю, откладываю письмо в сторону и беру кофе.
— Хорошо. Подготовь зал переговоров и досье по последним американо-британским соглашениям.
Ханна кивает и уходит, оставляя меня наедине с чашкой кофе и внезапно изменившимися планами.
Я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза на секунду.
Ненавижу срочные изменения.
Но сегодня...
Сегодня я не позволю ничему выбить меня из колеи.
Я открываю глаза, беру перо и начинаю просматривать документы — быстро, чётко, без лишних мыслей.
Зал переговоров, Министерство Магии.
Я вхожу бесшумно, но все головы поворачиваются в мою сторону.
Шифоновая блузка легко колышется при движении, полупрозрачная, но безупречно скромная.
Юбка идеально сидит на бедрах, подчеркивая каждый шаг.
Туфли тихо стучат по полу, словно отмеряя мою непререкаемую уверенность.
Американская делегация уже на месте — три волшебника в тёмных мантиях с золотым шитьём. Их взгляды скользят по мне: оценивающие, любопытные, внимательные.
Я кладу папку на стол ровно перед собой и улыбаюсь — тепло, но без лишней дружелюбности.
— Господа, прошу прощения за внезапные изменения. Но я уверена, мы быстро во всём разберёмся.
Мой голос звучит чётко, спокойно, без намёка на нервозность.
Я открываю папку, достаю пергаменты и раскладываю их перед собой.
— Если позволите, я предложу наш вариант согласований.
Они переглядываются. Самый старший из них — седой, с острым взглядом — наклоняется вперёд:
— Мы внимательно изучим ваши предложения, мисс Грейнджер.
Я киваю и начинаю объяснять пункты, чётко, без воды.
Я здесь не для украшения зала.
Я здесь, чтобы добиться результата.
И судя по тому, как они внимательно слушают...
У меня получается.
А если где-то в глубине сознания мелькает мысль, что он бы оценил этот образ... то я её глушу. Сразу же.
Мой кабинет, вечер.
Последний луч заходящего солнца золотит край стола, где лежит подписанный контракт с американской делегацией. Я откидываюсь в кресле, снимаю туфли и закрываю глаза, чувствуя, как напряжение дня постепенно отпускает.
— Отличная работа, Грейнджер.
Я вздрагиваю — Кингсли стоит в дверях, его тёмная кожа отливает медью в вечернем свете.
Я киваю, лениво поправляя распущенные волосы:
— Они сами были готовы к соглашению. Просто нужно было правильно подать аргументы.
Он ухмыляется, переступая порог:
— Именно поэтому я направил их к тебе.
Я замечаю, как его взгляд скользит по разложенным документам, пустой кофейной чашке, сброшенным туфлям — читает меня, как открытую книгу.
— Сегодня выходишь вовремя? — спрашивает он, поднимая бровь.
Я пожимаю плечами:
— Возможно.
Он смеётся — глубоко, искренне:
— Значит, нет.
Но уходит, оставляя дверь приоткрытой — намёк на свободу, которой я всё равно не воспользуюсь.
Я смотрю на часы.
19:30.
Контракт подписан.
Кингсли доволен.
День прошёл спокойно.
Идеальный повод закончить рабочий день.
Но вместо этого я тянусь к следующей папке.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я почти не думала о нём.
Почти.
Мой кабинет, поздний вечер.
Перо зависает над пергаментом на мгновение, прежде чем я ставлю последний элегантный штрих на заявлении об отпуске.
Подпись.
Дата.
"Срочно не беспокоить."
Я аккуратно откладываю документ в сторону, ровно поверх стопки завершённых дел.
— Ханна, — зову я тихо, но чётко.
Она появляется в дверях мгновенно, будто ждала этого весь день.
— Передай это в отдел кадров. Завтра.
Я протягиваю ей заявление, и её глаза расширяются:
— Вы... уезжаете?
Я улыбаюсь — впервые за день по-настоящему:
— Да. Ненадолго.
Она кивает, понимающе, и исчезает с документом, оставляя меня наедине с тишиной кабинета.
Я беру сумку, выключаю свет и выхожу, не оглядываясь.
Ненавижу.
Но завтра...
Завтра я проснусь.
Без зелий.
Без писем.
Без серебристых воспоминаний.
Моя квартира, вечер первого дня отпуска.
Пыльные книги аккуратно расставлены по полкам, пол блестит от свежего заклинания, а на кухне пахнет только что заваренным ромашковым чаем. Я завершаю последний штрих — разглаживаю скатерть на столе, когда дверь распахивается без стука.
— Ну что, беглянка, рассказывай! — Джинни вваливается внутрь, размахивая бутылкой вина и пакетом с печеньем. Её рыжие волосы растрепаны от ветра, глаза горят любопытством.
Я пожимаю плечами, поправляя закатанные рукава свитера:
— Что рассказывать? Убиралась.
Она закатывает глаза, швыряет куртку на диван и направляется прямо к шкафу за бокалами:
— Ой, да брось! Ты впервые за столько лет взяла отпуск внезапно, и теперь делаешь вид, что просто хотела помыть пол?!
Я вздыхаю, хватаю бутылку и ловко откупориваю её без заклинания — давняя привычка после вечеров с Поттерами.
— Может, я просто устала?
Джинни наливает вино, прищуривается:
— Может, ты просто врешь?
Я пью глоток, смотрю в окно, где дождь начинает стучать по стеклу.
— Он приходил к тебе вчера, — бросает она небрежно, следя за моей реакцией. — Всё Министерство знает, как он разнёс свой кабинет после того, как увидел твоё заявление.
Я замираю, но только на секунду:
— Интересно, сколько стоят теперь эти драконьи статуэтки из его кабинета? — мой голос спокоен, но пальцы сжимают бокал крепче.
Джинни фыркает:
— Гермиона, да ты же всё ещё в него влюблена!
Я ставлю бокал на стол с лишним звоном:
— Я в отпуске, Джинни. От всего.
Она наклоняется ближе, рыжие волосы падают на моё плечо:
— Хорошо, хорошо. Тогда давай просто пропьём твой первый день свободы.
Я смеюсь — впервые за день по-настоящему — и достаю вторую бутылку из шкафа.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я пью вино с Джинни, смеюсь над её дурацкими шутками и не думаю о том, что где-то там серебристые осколки разбитых статуэток до сих пор лежат на полу его кабинета.
А если думаю... то доливаю ещё вина. И ещё. Пока не забуду, почему вообще начала этот разговор.
Кафе "Серебряный Котёл", второй день отпуска.
Голова пульсирует в такт шагам, но зелье уже начинает действовать, постепенно размывая туман вчерашнего вина. Я заказываю двойной эспрессо и круассан, проваливаюсь на террасе в первый попавшийся стул.
— Привет, красавица.
Голос.
Низкий.
Слишком знакомый.
Я поднимаю взгляд — Блейз Забини стоит передо мной, ухмыляясь, как кот, нашедший сливки.
— Ты преследуешь меня? — роняю я, отхлёбывая кофе, чтобы не дрогнул голос.
Он смеётся, разваливается напротив без приглашения:
— Случайность, честно. Хотя... — бросает взгляд на мой растрёпанный хвост и спортивные штаны, — тебя обычно сложнее застать врасплох.
Я откидываюсь на спинку стула:
— Я в отпуске, Забини. Расслабляюсь.
— Вижу, — он приказывает официантке принести ему то же, что и мне, потом наклоняется ближе: — Драко разнёс пол Министерства вчера.
Я закатываю глаза:
— Сколько уже стоит компенсация за ущерб?
— Примерно столько же, сколько стоил бы переезд в Австралию, — ухмыляется он. — Но я здесь не за этим.
Я поднимаю бровь, жду.
Он достаёт из кармана конверт — толстый, с печатью Малфоев.
— Он просил передать.
Я не протягиваю руку:
— Верни обратно.
Блейз свистит:
— Жёстко. А если я скажу, что там билеты на тот концерт скрипача, о котором ты болтала на корпоративе?
Мой пульс предательски ускоряется.
— Выбрось их, — говорю я, вставая. — Или сходи сам, раз тебе так хочется делать добрые дела.
Я бросаю деньги на стол и ухожу, не оглядываясь.
Ненавижу.
Но больше всего...
Ненавижу, что он помнит эти дурацкие разговоры о скрипачах.
А билеты... билеты остаются лежать на столе, и я уже не узнаю, были ли они там на самом деле.
День 3. Аэропорт Хитроу.
Я закидываю сумку на плечо, поправляю солнцезащитные очки и бросаю последний взгляд на Лондон за стеклянными стенами терминала.
Чемодан с минимумом вещей.
Никаких писем.
Никаких намёков на прошлое.
— Рейс 447 в Сидней, начинается посадка, — раздаётся голос по громкой связи.
Я достаю телефон, отправляю короткое сообщение родителям:
"Лечу. Встречайте через 22 часа."
Никаких подробностей.
Никаких объяснений.
Я прохожу контроль, не оглядываясь.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я наконец делаю то, что должна была сделать давно.
А где-то в Министерстве, серебристые часы бьют ровно три раза, и кто-то яростно хлопает дверью, оставляя за собой тишину и разбитые осколки того, что уже не склеить. Но мне всё равно. Совсем. Почти.
Дни 4, 5, 6 – Австралия, побережье Сиднея.
Время здесь течёт иначе – медленно, сладко, как мёд на солнце.
Утро.
Я просыпаюсь от крика чайки за окном. Мама уже на кухне – запах свежеиспечённых кексов с лимонной цедрой смешивается с ароматом соли и океана. Мы вместе месим тесто, смеёмся над воспоминаниями о моих первых кулинарных катастрофах.
День.
Пляж. Белый песок липнет к пяткам, солнце целует плечи. Я загораю с раскрытой книгой на животе, но так и не переворачиваю страницу – слишком лениво, слишком тепло. Папа зовёт меня на воду, и вот я уже лечу на серфе по бирюзовым волнам, крича от восторга, как десятилетняя девочка.
Вечер.
Гостиная родительского дома. Старый проигрыватель играет The Beatles, на столе – альбомы с выцветшими фотографиями.
Я в мантии первокурсницы (слишком большой, как пончо).Первое Рождество в Хогвартсе (нос красный от мороза).Выпускной (платье бирюзовое, как нынешний океан).
Мама вдруг показывает на снимок: я стою рядом с Роном и Гарри, а на заднем плане – он, бледный и нахмуренный, смотрит именно в мою сторону.
— Он всегда так на тебя глядел, — замечает мама невинно, перелистывая страницу.
Ты отворачиваешься, делаешь глоток чая:
— Кто?
Папа хрюкает со своего кресла:
— Да брось, дочка, мы ж не слепые.
Ты бросаешь в него подушку, все смеются, и момент проходит.
Ненавижу.
Но здесь, под шум океана...
Ненавидеть становится чуть-чуть сложнее.
А если ночью проснусь от того, что во сне снова вижу серебристые часы на его запястье... то выхожу на пляж и слушаю прибой, пока память не стирается снова. Временное решение. Но пока — работает.
День 7-8. Возвращение.
Аэропорт Хитроу, раннее утро .
Я выхожу из зоны прилёта с загорелой кожей и лёгкостью в движениях, которой не было неделю назад. Чемодан с австралийскими сувенирами стучит по полу, пока я ловлю такси.
Особняк Поттеров.
Джинни открывает дверь до того, как я успеваю постучать — видимо, Гарри увидел меня в своё зеркало-шпион.
— Ты обгорела! — кричит она, хватая меня за плечи и рассматривая нос, покрасневший от австралийского солнца.
Я вручаю ей плетёную корзину:
— Виноградный сидр, лимонные кексы и что-то ядерное для Гарри из местного паба.
Гарри появляется из глубин дома с ребёнком на руках:
— Привет, путешественница.
Я раздаю подарки:
Детям — деревянные бумеранги ("Только не запускайте в доме!").
Гарри — бутылку с надписью "Внимание: сломает даже заклинание трезвости".
Джинни — серьги из ракушек, как те, что я купила маме.
Они усаживают меня за стол, засыпают вопросами:
— Ну как родители?
— Видела кенгуру?
— Правда ли, что там пауки размером с автомобиль?
Я смеюсь, рассказываю про серфинг с папой, про то, как мама пыталась научить меня печь лавандовое печенье ("Оно на вкус как мыло!").
Ни слова о письмах.
Ни намёка на серебристые тени.
Но когда Гарри наклоняется, чтобы поднять упавшую салфетку, Джинни быстро шепчет:
— Он звонил сюда три раза.
Я нарочно проливаю сидр на скатерть, чтобы скрыть дрожь в руках:
— Кто?
Она закатывает глаза:
— Да ладно, Гермиона! Он спрашивал, не знаем ли мы, когда ты вернёшься.
Я пожимаю плечами, откусываю кекс:
— Надеюсь, ты не сказала.
Гарри возвращается, подмигивает мне:
— Конечно нет. Но он настойчивый тип.
Я улыбаюсь, меняю тему на рассказ о том, как местный попугай украл мой бутерброд.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я почти верю, что можно просто вернуться к жизни, где его нет.
А позже, когда я ухожу, Джинни суёт мне в карман записку без подписи... а я делаю вид, что не заметила. Пока не заметила.
Моя квартира, ночь.
Зелье сна без сновидений горчит на языке, но я проглатываю его не моргнув. Записка от Джинни лежит на тумбочке, белая и невинная, будто не решает судьбу вселенной.
Я включаю свет, смотрю на неё, достаю палочку...
И замираю.
Поджечь?
Выбросить?
Прочитать?
Вместо этого я резко кладу её обратно и выключаю свет.
— Завтра, — шепчу в подушку.
Моя квартира, утро.
Солнце бьёт прямо в глаза, будто насмехаясь над моей нерешительностью. Я хватаю записку ещё до того, как сознание полностью просыпается.
Разворачиваю.
Одна строчка.
*«Контейнер B-12. 18:00. Последний раз.»
Я сжимаю бумагу так, что она скрипит.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я решаю не бежать.
Моя квартира, 19:00.
Элизабет Беннет только что отчитала мистера Дарси на экране, когда часы пробивают семь. Я поджимаю ноги под себя ещё уютнее, обхватываю горячую чашку какао ладонями.
За окном — дождь.
На тумбочке — смятая записка.
В груди — лёгкое жжение, которое не имеет ничего общего с какао.
Телефон вдруг взрывается звонком. Джинни.
Я беру трубку, не отводя глаз от экрана:
— Если ты звонишь спросить, пошла ли я на встречу, то ответ — нет.
Пауза.
— Он знал, что ты так скажешь, — смеётся Джинни. — Поэтому пришёл сам.
Дверной звонок.
Я застываю, какао внезапно кажется ледяным.
— Он за дверью? — шиплю я.
— Ну вот видишь, не все проблемы можно решить просмотром Джейн Остин! — Джинни бросает трубку.
Звонок повторяется.
Я медленно встаю, поправляю свитер (почему я в этих дурацких носках с пометками?!), подхожу к двери.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я открываю дверь.
А за ней — он. Мокрый от дождя, с глазами, как шторм в Северном море, и вопросами, на которые мне придётся ответить.
Моя квартира, 19:17.
Он проходит внутрь, оставляя мокрые следы на полу. Его плащ тяжело шлёпает о мой паркет, но меня больше заботит, как небрежно его волосы прилипли ко лбу — серебристые, тёмные от дождя.
Я киваю на диван, сухо бросаю:
— Садись.
Он не двигается с места, впитывая взглядом мой образ:
Растрёпанные волосы (я трижды проводила руками, пока шла к двери).
Носочки с пометками («Чтение», «Отдых», «Не беспокоить»).
Чашка какао в руках — мой последний щит.
Я протягиваю ему вторую чашку (запасённую для гостей, которых не ждала).
— Что-то хотел, Малфой? — голос ровный, как лёд на Чёрном озере. — Я в отпуске. Все рабочие вопросы — с понедельника.
Он берёт чашку, пальцы слегка задевают мои. Горячие. Вопреки дождю за окном.
— Рабочие? — переспрашивает он, прищуриваясь. — Ты правда думаешь, что я пришёл из-за контрактов?
Телевизор за спиной внезапно громче выдаёт реплику мистера Дарси:
«Я страдал и страдаю до сих пор.»
Ирония судьбы.
Я отворачиваюсь, делаю глоток какао, чтобы скрыть дрожь губ:
— Тогда зачем?
Он ставит чашку на стол с тихим звоном и достаёт из кармана плаща...
Билеты.
На того самого скрипача.
— Потому что ты не пришла, — говорит он тихо. — А я ждал.
Я смотрю на билеты, потом на него — мокрого, упрямого, абсолютно непохожего на того Малфоя, которого я ненавидела.
Ненавидела?
Да.
Но сегодня...
Сегодня я беру билет в дрожащие пальцы и бормочу:
— Он играет завтра.
Он шагает ближе, стирая последние сантиметры:
— Значит, у нас есть ровно *12* часов, чтобы найти тебе платье.
И вот уже мой свитер летит на спинку дивана, а я роняю голову ему на плечо:
— Ненавижу тебя.
Его смех греет сильнее какао:
— Лжешь, Грейнджер.
И ведь прав. Чёрт возьми.
Моя квартира, 19:23.
Мой стон теряется где-то между его ключицей и мокрым воротником плаща. Я вдыхаю запах дождя, дорогого парфюма и чего-то тёплого, чисто его.
— Абсолютная правда, — повторяю я, сжимая билет в руке так, что бумага хрустит. — Ненавижу, когда ты прав.
Он смеётся — тихо, глухо, грудью, которая прижимается к моей:
— Зато я обожаю, когда ты врешь.
Его пальцы приподнимают мой подбородок, заставляя встретиться взглядами:
Мой — раздражённый, влажный (но это точно от дождя за окном).
Его — насмешливый, но с тенью чего-то хрупкого, чего я раньше не видела.
— Двенадцать часов, — напоминает он, стирая большим пальцем капельку какао с моей губы. — У тебя есть чёрное платье?
Я закатываю глаза:
— Какое тебе до этого дело?
Он наклоняется ближе, губы едва касаются моего уха:
— Потому что я купил тебе новое. А потом сниму его с тебя зубами.
Я отталкиваю его за плечи, пытаясь скрыть дрожь:
— Ты невыносим.
— Зато предсказуем, — парирует он, ловя мою руку и прижимая ладонь к своей груди, где сердце бьётся так же бешено, как моё.
Телевизор за спиной доносит финальную фразу мистера Дарси:
"Я люблю тебя. Самозабвенно."
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я больше не верю в эту ложь.
А значит, проиграла. Но что за победа без капитуляции?
Моя квартира, 19:27
Я впиваюсь пальцами в его рубашку, и тонкая ткань рвётся по швам с удовлетворяющим хрустом пуговиц, рассыпающихся по полу.
— Грейнджер... — его голос срывается, когда мои ногти оставляют красные полосы на его груди.
Но я не останавливаюсь.
Я прижимаю его к стене, зубы впиваются в нижнюю губу, руки скользят вниз по животу, цепляясь за ремень.
Он стонет, хватает меня за талию и разворачивает так, что теперь я прижата к стене, а его колено раздвигает мои ноги.
— Ты правда думала, что я пришёл ради скрипача? — рычит он.
Я задыхаюсь, откидываю голову, обнажая горло:
— Я думала, ты пришёл продолжать игру.
Его ладони скользят под мою юбку, пальцы впиваются в бедра:
— Игра окончена.
Телевизор за спиной заканчивает фильм титрами, но нам уже не до Дарси.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я сдаюсь — с треском, со стонами, с разорванной одеждой на полу и его именем на губах.
А завтра... завтра мы всё равно пойдём на того скрипача. Потому что он купил билеты и платье, которое он обещал снять зубами. Игра окончена. Но что-то другое — только началось.
Моя квартира, ночь.
Мои слова повисают в воздухе — тихие, сдавленные, обжигающие. Он замирает надо мной, серебристые ресницы приподняты, глаза — два раскалённых угля.
— Только на сегодня? — переспрашивает он, пальцы впиваются в мои бёдра так, что завтра останутся синяки.
Я закидываю голову назад, открывая шею его губам:
— Не надейся на большее.
Он смеётся — тёмно, опасно — и прикусывает:
— Лжёшь.
И доказывает это —
Языком на груди (медленно, слишком медленно).
Пальцами между бёдер (резко, без предупреждения).
Зубами на внутренней стороне бедра (больно, но я прошу ещё).
Телевизор мерцает синим экраном — фильм давно кончился.
Ненавижу.
Но сегодня...
Сегодня я выгибаю спину, когда он входит в меня, царапаю его плечи и шепчу его имя так, будто оно — единственное слово, которое я помню.
А завтра... Завтра я проснусь с его рукой на своей талии и решу, что ненавижу его немного меньше. Всего на одно утро.
Утро, моя квартира.
Я просыпаюсь одна в кровати, натягиваю одеяло на голое тело и протяжно бормочу:
— Божеее...
Осознание вчерашнего бьёт, как удар в солнечное сплетение.
— Малфой... — карие глаза сужаются, когда я вижу его в зеркале ванной.
Он стоит в дверном проёме, уже полностью одетый — безупречный костюм, уложенные волосы, следы моей помады на воротнике. Его пальцы затягивают галстук с привычной ловкостью, серые глаза ловят мой взгляд в отражении.
Я сжимаю край раковины так, что костяшки пальцев белеют. Опять он. Всегда появляется там, где меньше всего его ждёшь — и где больнее всего.
— Грейнджер, — его голос, хриплый после вчерашнего, скользит по моей спине, как пальцы по голой коже. — Какое... приятное пробуждение.
Его взгляд медленно скользит по моему отражению — сонному, растрёпанному, по коже, которая пахнет сандалом и грехом.
— Я не знала, что ты умеешь так тихо собираться, — шиплю я, игнорируя его взгляд.
Уголок его губ дёргается в ухмылке.
— Милая, если бы ты знала, сколько вещей я умею делать тихо... — он делает шаг ближе, и я чувствую тепло его тела за своей спиной. — Но ты ведь всегда была умнее всех, не так ли?
Я резко разворачиваюсь, намеренно задевая плечом:
— Единственное, о чём я с тобой готова общаться — это о том, где ты положил моё нижнее бельё.
Его смех, низкий и вызывающий, эхом разносится по ванной.
— Как мило. Но, знаешь, — его рука ловит мою талию, прежде чем я успеваю отпрянуть, — ты никогда не знаешь, чего хочешь... пока не попробуешь.
Я дёргаюсь назад, чувствуя, как кровь приливает к щекам — не от смущения, а от ярости.
— Ты омерзителен.
— Зато неотразим, — парирует он, ухмыляясь. — Спроси у себя вчерашней.
Я фыркаю и разворачиваюсь к зеркалу, но за спиной слышу его шёпот:
— Беги, Грейнджер. Но мы оба знаем — ты вернёшься.
Я сжимаю зубы и хватаю зубную щётку, даже не удосужившись ответить.
Ненавижу его.
Но почему-то в зеркале мои губы предательски дрожат...
А на его воротнике — следы моей помады. И это, чёрт возьми, выглядит как самая честная ложь из всех, что мы когда-либо говорили.
Министерство Магии, главный холл.
Трансгрессирую с легким щелчком, и мантия тренча развевается вокруг ног, прежде чем осесть в идеальном порядке. Коричневый комбинезон плотно облегает фигуру, подчеркивая каждую линию, но оставаясь безупречно деловым. Шпильки отчетливо стучат по мраморному полу, и я чувствую, как взгляды задерживаются на мне — оценивающие, любопытные, иногда слишком откровенные.
Я поправляю папку с документами под мышкой, сдержанный макияж не оставляет места для сомнений — сегодня не день для игр.
— Грейнджер.
Голос. Низкий. Намеренно небрежный.
Я даже не оборачиваюсь, просто замедляю шаг, позволяя ему догнать меня.
— Малфой, — бросаю через плечо. — У меня совещание через пять минут.
Он ловит меня за локоть, его пальцы горячие даже через ткань тренча.
— Ты забыла это, — протягивает тонкую папку с моими же пометками.
Я хватаю её, небрежно киваю и делаю шаг в сторону, но его рука внезапно скользит по моей талии, останавливая меня.
— И ещё кое-что, — он наклоняется так близко, что губы почти касаются моего уха. — Ты выглядишь чертовски эффектно, когда делаешь вид, что не замечаешь меня.
Я резко отстраняюсь, но уголки губ предательски подрагивают.
— Заткнись, Малфой.
Он ухмыляется, отступает, но его взгляд скользит по мне — от шпилек до высокого хвоста — и в нём читается одно: "Ты проиграла ещё до начала дня".
Я разворачиваюсь и иду прочь, но знаю — он наблюдает.
И, чёрт возьми, мне это нравится.
Моя квартира, вечер.
Вечером я прихожу с работы, сбрасываю шпильки в прихожей и тут же замечаю её — черную лакированную коробку с серебряной лентой, лежащую на моём диване. Ни записки, ни подписи. Только оттиск в виде драконьей головы на крышке.
Пальцы сами тянутся к ленте, развязывая её с подозрительной лёгкостью. Внутри...
Чёрное платье.
Тончайший шёлк, открытая спина, едва заметный блеск вышивки — оно выглядит опасным, как затаившийся дементор.
И тут телефон вибрирует в кармане тренча.
"18:00. Концерт скрипача. Надень это. Или не надень. Я всё равно приду за тобой."
Сообщение без подписи.
Я сжимаю ткань в кулаке, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Ненавижу.
Но мои пальцы уже скользят по шёлку, примеряя, как он будет смотреться на коже...
А где-то за окном, в вечерних сумерках, тень улыбается, зная, что игра только начинается.
Лондон, вечер. Концертный зал "Амфион".
Шпильки глухо стучат по мраморным ступеням, когда я поднимаюсь к входу. Полушубок скользит с плеч — сознательно небрежно, — обнажая черное платье, которое облегает тело, как вторая кожа. Шелк шепчет что-то дерзкое при каждом шаге, а каблуки добавляют походке ту самую опасную уверенность, которую он так любит.
Волны волос падают на спину, слегка колышась на ветру.
Я не оглядываюсь.
Но знаю, что он уже здесь.
"Опоздала на семь минут" — его голос звучит прямо за спиной, низкий, с легкой насмешкой.
Я медленно оборачиваюсь.
Драко Малфой стоит в трех шагах, одетый в черный смокинг, который сидит на нем так, будто сшит из самой ночи. Его глаза — холодное пламя — медленно скользят по мне, от каблуков до растрепанных ветром волос.
"Я знала, что ты будешь считать минуты", — отвечаю я, нарочито поправляя перчатку.
Его губы изгибаются в той самой ухмылке, от которой у меня предательски учащается пульс.
"Ты выглядишь..." — он делает шаг ближе, "...как грех, который я не собираюсь отпускать."
Я приподнимаю подбородок.
"А ты — как обещание, которое, возможно, не стоит слушать."
Он смеется — тихо, только для меня, — и его пальцы обхватывают мою руку, ведя к входу.
"Но ты все равно послушаешь."
И самое страшное?
Он прав.
Где-то внутри начинает играть скрипка, но я уже не слышу ничего, кроме его дыхания у моего уха.
Концертный зал, середина выступления.
Скрипка плачет где-то высоко под куполом, а я не могу сдержать улыбку — глупой, детской, неприлично искренней.
— Это же «Зима» Вивальди! — шепчу, забыв про гордую мину, и тут же ловлю себя на том, что сжимаю его рукав.
Малфой смотрит не на сцену, а на меня. Его взгляд — как угли, раздуваемые ветром.
— Я знал, что тебе понравится, — он произносит это так, будто сделал нечто большее, чем просто купил билеты.
Я отворачиваюсь, но пальцы его все еще сплетены с моими.
— Ты просто угадал.
— Нет, — его губы касаются моего виска, едва слышно, только для меня, — я помнил.
И в этот момент скрипка взмывает вверх, а мое сердце делает то же самое — потому что он запомнил мой случайный рассказ о том, как в одиннадцать лет пряталась в школьной библиотеке и слушала эту мелодию на треснувшем радио.
Я больше не пытаюсь скрыть восторг.
Пусть видит.
Пусть знает.
А где-то между нотами звучит то, что мы оба не решаемся назвать вслух.
Улицы Лондона после концерта.
Ночь обволакивает нас, как бархатный занавес после финального аккорда. Я выхожу из зала, всё ещё ощущая вибрацию скрипки в крови, а его пальцы — тёплые и уверенные — переплетаются с моими.
— Ты улыбаешься, Грейнджер, — он произносит это как обвинение, но в его глазах — что-то мягкое, почти уязвимое.
Я не отнимаю руку.
— Это просто хорошая музыка, Малфой.
— Лжёшь, — он притягивает меня ближе, и полушубок скользит с плеча, обнажая кожу, покрытую мурашками. — Ты улыбаешься, потому что я угадал. Потому что ты не ожидала, что я запомню.
Я задираю подбородок, но не отрицаю.
— Может быть.
Он смеётся — тихо, только для нас двоих, — и вдруг останавливается под фонарём. Жёлтый свет льётся на его черты, делая их резче, но в то же время — ближе.
— Я запомню и это, — его голос звучит как обещание.
Я не спрашиваю, что именно.
Потому что знаю — он уже записывает каждый мой вздох, каждую дрожь, каждый момент, когда я забываю, что должна его ненавидеть.
Мы идём дальше, и где-то впереди — город, полный теней и возможностей.
Но сейчас мне важно только одно: его рука в моей, и то, как он не отпускает её даже тогда, когда я больше не пытаюсь вырваться.
— Пойдем ко мне, — говорит он, и это не просьба. Всегда не просьба.
Я замираю, выдергиваю руку.
— Не хочу.
— Почему?
— Иначе ты всё опять испортишь.
Фонарь над нами мигает, и в его свете я вижу, как его лицо становится каменным. Он понимает.
— Это было до тебя, — его голос резкий, но в нем впервые за вечер — что-то, что звучит почти как... оправдание?
Я смеюсь — горько, слишком громко для ночной улицы.
— До меня? — переспрашиваю, поднимая бровь. Ты правда хочешь сказать, что после той газетной фотографии — где ты целовал её плечо, а её руки были уже под твоей рубашкой — прошло ровно столько времени, чтобы это считалось "до меня"?
Он молчит.
Я знаю, что он помнит. Помнит, что я была у него в разные дни. Как находила белье, которое не было моим.
— Ты не спрашивала, — наконец говорит он.
— Я не должна была спрашивать!
Ночь внезапно кажется тише. Даже город замер.
Он делает шаг ближе, и теперь, между нами, только этот проклятый полушубок, который вот-вот упадет.
— Тогда спроси сейчас.
Я закусываю губу. Нет.
— Спроси, Грейнджер.
— Зачем?! Чтобы ты солгал?
Его руки сжимают мои плечи, и он трясет меня — один резкий рывок, чтобы я встретила его взгляд.
— Потому что, если ты спросишь — я скажу правду.
И это страшнее любой лжи.
Я отстраняюсь.
— Я хочу к себе домой.
Он не двигается.
— Ты уверена?
— Да.
Ложь. Мы оба знаем.
Но он все же ловит мое запястье, и мир сжимается в точку.
А где-то в темноте остается только этот не заданный вопрос — и бежевое кружево, которое я так и не смогла забыть.
Моя квартира.
Дверь захлопывается за мной с глухим стуком.
Я сбрасываю каблуки, и они падают на паркет как обвинение. Тук. Тук. Будто отсчитывают секунды до того момента, когда я наконец развалюсь.
Полушубок скользит на пол, черное платье внезапно душит — слишком тесное, слишком его. Я рву молнию, ткань рвется по шву, но мне все равно.
Ванная. Ледяная вода в раковине.
Я умываюсь, стирая тушь, которая все равно смешалась со слезами еще в прихожей. Зеркало передо мной запотело, но я все равно вижу:
Следы его пальцев на моем запястье (он держал слишком крепко, когда трансгрессировал)
Растрепанные волосы (его руки запутывались в них, когда он наклонялся, чтобы шептать мне о Вивальди)
Губы, которые все еще горят (от его поцелуя? От крика? От того, что я так и не задала тот вопрос?)
Телефон вибрирует в сумочке. Я знаю, кто это.
Не открываю.
Вместо этого я достаю ножницы и подхожу к платью, которое все еще лежит на полу. Черный шелк, такой прекрасный час назад, теперь кажется насмешкой.
Разрез. Еще один.
А потом — звонок. Не телефон. В дверь.
Я замираю.
Тук-тук.
— Грейнджер.
Его голос за дверью звучит хрипло. Будто он бежал.
Я сжимаю ножницы.
— Уходи.
Тишина.
Потом — глухой удар ладони о дверь.
— Я не она.
И вот оно. Признание без вопроса.
Я медленно опускаю ножницы.
Но дверь так и не открываю.
Потому что иногда — разрушить легче, чем поверить.
Я швыряю разрезанное платье в мусорное ведро — туда ему и место. Шелк беззвучно падает на дно, как его пустые обещания.
Флакон со сном без сновидений лежит на тумбочке. Я выпиваю залпом, не морщась. Горько. Как и твои слова, Малфой.
Постель принимает меня, как братская могила — без вопросов, без упрёков.
Где-то за окном:
Стук в дверь (уже слабее).
Шёпот заклинания (он пытается снять защиты).
Тишина (я победила).
Зелье разливается по венам ледяным потоком. Последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в небытие — отражение в окне.
А пока — сон. Без него. Без лжи.