I
Серость окружения спокойно обволакивает и утешает, ютит в своих руках, пока я продолжаю бесцельное движение вперёд. В голове пустота такая, что вот-вот оформится чёрная дыра, и музыка в ушах уже не бодрит, а знатно раздражает. Сглатываю и смотрю куда-то вниз – невыносимая скука снова бескультурно и резко перебита тревогой. Срывая двери с петель врывается, как пьяный гость. Подношу ладонь к лицу и наконец перестаю таращиться перед собой, бледными пальцами сжимаю кончики глаз у переносицы – до искр в глазах, будто колотящееся сердце в висках поймёт намёк и успокоится.
И хочется спросить, что я, блять, делаю не так – но не получается; разум возвращается за секунду до озвученного вопроса и срезает его на корне сухим и коротким – "всё". И вроде я двигаюсь и улыбаюсь, да что там, во все тридцать два – но в голове пусто. Лишь шумный стук сердца, звук назойливого молотка. Что я делаю не так? Нет, в принципе, что я делаю? Я ведь стремился. Я же помню, как это – гореть. Желать.
Да вот только холодный, густой пепел не знает, как загореться снова. Потерял навык. Осел среди рёбер где-то в потемневших лёгких, пока я сижу с людьми и слушаю, как их смех звенит, как разбитый хрусталь, думая, что мне тепло. Замедленной записью старой кассеты лезут даже слова, но ритм не тот. Вальс не танцуют под джазовый блюз – и в ответ мне кривится тишина, растягивающаяся, как тень на эшафоте. Не угадал. Не то. Сдавай назад.
В коконе из одеял и немытой посуды она обнимает меня, проводит нежными, ледяными руками по впалым щекам, давая очертания желвакам подушечками больших пальцев. В ней жуткий комфорт, в изоляции – обволакивает, как паутиной, и в груди больше ничего не шевелится. Лишь поднимается от медленных, вымученных вздохов тело, будто нехотя. Когда-то были мечты, которые жгли паутину изнутри, люди, чьи голоса поднимали и подкидывали вверх, а не молчали статичным белым шумом. Но теперь это похоже на чужую память – серую массу достали и промыли в холодной воде, вставили не той стороной, как кривую батарейку. Мол, держи, развлекайся. Как новая.
Я ведь не ненавижу людей. Я ненавижу то, что не могу стать их частью. Ненавижу жалостливые попытки за то, что каждый раз тело становится тяжёлым, как труп, а слова застревают в горле, будто я пытаюсь говорить с полным ртом земли, плюясь червями, параллельно стряхивая опарышей с тела. В моём отсутствии мир стал чужим, кожа не адаптирована к климату, глаза слезятся – кажется, аллергический сезон – а я разучился гореть. Не просто коптить, как сырое полено, а именно гореть – бешено, нелепо, безрассудно.
Ненависть, наверное, сильное слово. Даже злоба слишком сильна. Да, я царапался, бился, кусался, выгрызая себе место окровавленными от рваных дёсен зубами — раньше казалось, что есть зачем — что если биться головой о стену достаточно долго, то либо стена рухнет, либо череп станет крепче. Но я отвык. Сдался. Мне почти спокойно. Изредка таращусь в серый потолок своей жизни и понимаю: вот оно. Предел. Дальше – ничего. Слушаю тиканье часов, давая ему песком пройти сквозь меня, как сито – ничего не задерживается и не остаётся. И я не останусь надолго.