Неизвестен

«в порыве боли, можно подумать и на самого ангела»

Комната Мирона пахла старой бумагой и заваренным чаем. Лампа у письменного стола давала круг тёплого света, вокруг которого расходились тени — на книжных корешках, на потрёпанной куртке, на карте, прибитой в углу. Диван скрипел, когда кто-то садился; на полу валялись рюкзак и два журнала, у окна стоял сухой пыльный цветок в стеклянной банке. Всё было как всегда, но в этот раз даже привычные вещи казались сговорчиво напряжёнными, готовыми выдать чей-то секрет, если только их правильно спросить.

Лея пришла второй. В её руках дрогнула кожаная тетрадь, на лице — та маска, что она надевала в такие ночи: ровная, как сталь. Она уселась на край стола и не сразу заметила, как в её пальцах потеплела сигарета; только в середине вызова Мирону она приложила её к губам и затянулась — то, что приводило в порядок мысли. И сейчас вновь. Только сейчас сигареты друга. Очень смешное и детское действие, каждый раз при встрече брать его сигареты. Но он и не пытался забирать. Лишь смотрел и улыбался. А после приподнялся и прошептал:

— Она ушла.

Лея изучила Алину — лицо, хотя и неподвижное, выдавало напряжение. Её логика работала быстро: «Алина нервничает. Кира мертва. Тихая проверка может принести зацепку». Это был расчёт, почти математика: если правда спрятана где-то физически, её можно достать, а если её не достать — останутся лишь слова, и слова ветер унесёт.

— Мы действительно собираемся обыскивать вещи? — спросил Мирон тихо, почти шёпотом, как будто сам разговор был уже нарушением.

— Не «обыскивать», — отрезала Лея ровно. — Проверить. Быстро и незаметно.

Лея взялась за это не потому, что любопытство вдруг проснулось.
Она взялась потому, что правда избивала ей по нутру. Всё, что случилось с Кирой, звучало как неправильная нота в той музыке, в которой она жила: полиция спешно закрывала рот событиям, в воздухе пахло растворителем, а люди, к которым она привыкла поворачиваться лицом, вдруг становились подозрительно близкими к тайне. Её собственный страх быстро превратился в долг — к тому маленькому и треснувшему человеку внутри неё, что с детства учился держать контроль, чтобы родители не могли сказать, что она подвела.

Она помнила, как выбирала: красная медаль в руках и путь, который кто-то мог назвать «выше», но она осталась здесь, в этом университете, среди этих стен, рядом с теми же людьми. Некоторые вещи Лее никогда не забыть: взгляд Киры, когда та казалась одновременно напуганной и решительной; листок с фотографиями, которую Лея вытащила из-под рук преподавателя; шёпот в трубке, что до сих пор звенит в её ушах. Эти мелочи сложились в требование — разбирать по винтикам то, что другие покрывали ковром равнодушия.

Ещё одна причина была личной и страшной по простоте: Кира знала о тех, кто принадлежал к их кругу — знала о Никите что-то, о Мироне , о Данe. Если только один человек знал слишком много, значит, убийца тоже может быть рядом. Лея понимала, что у неё не хватит сил, чтобы пережить идею: если правда окажется в её же компании, если за весёлой ширмой друзей прячется человек, способный поставить знак «конец» на чужой жизни, то и её мир рухнет окончательно.

Он посмотрел на неё. В его взгляде — не одобрение и не осуждение, а разрешение. Мирон знал, почему она идёт на это. Её глаза светились тем, что зовут обязанностью. Он встал, забирая сигарету из-за рта Леи, да бы ей было удобнее и сам понаглел. После прошёл к дивану и сделал вид, что достаёт книгу.

— Я отвлеку её, — предложил он. — Скажи, если что.

Она кивнула и мягко улыбнулась, но улыбка была делом рациональным — инструментом для маскировки тревоги. Она подошла к сумке Алины, стоявшей у ноги кресла.
Пальцы её слегка дрожали, но механика движения была уверенной: потянула за молнию, сдвинула клапан, заглянула внутрь. Внутренний карман был плотно подшит, там валялись косметичка, билет на проезд в метро и, когда Лея просунула руку глубже, маленький комочек ткани, затем холод металла.

Ключ. Маленький, грубый, с едва заметной царапиной на бортике, как будто кто-то пытался его маркировать. Лея вытащила его и на секунду поднесла к свету. В комнате было тихо, и лишь внизу слышался приглушённый шум — шаги возвращающейся Алины в коридоре, затем её голос в ванной. Сердце Леи отозвалось коротким резким ударом, но не от страха.

Она не хотела этого. Даже сама себе в этом признавалась с трудом. Алина была той, кому Лея доверяла больше других, с кем могла молчать, и это молчание не было неловким. Но именно из-за этого доверия всё происходящее сейчас ощущалось почти как предательство. Она не знала, что за ключ, но лучше было перестраховаться.

В голове крутилась тысяча оправданий — "это просто чтобы убедиться...", "я всё верну на место...", "может, я что-то путаю...". Лея старалась зацепиться за любое из них, лишь бы не чувствовать себя человеком, который роется в чужом.

Её пальцы дрожали не от страха быть пойманной, а от странного, липкого чувства вины. Лея ловила себя на том, что подсознательно ждёт, что сейчас Алина вернётся и поймает её — и тогда всё встанет на свои места, и этот глупый поиск можно будет прекратить. Поэтому быстро закинув ключ себе в карман пальто, Лея присела обратно на стол, выхватывая сигарету из-за рта друга снова, от чего получила возмущенный взгляд.

Через десять минут комната наполнилась голосами, шагами, запахами: Алина в своём вечном чёрном пальто, губы ярко-красные, глаза слегка опухшие от недосыпа; Никита ровный, сухой, с чашкой кофе в руках и медицинским халатом за плечом; Даня прибежал поздно, почти вполголоса, с лёгкой мужской небрежностью и неизменным запахом тяжёлого, терпкого одеколона с нотами кожи и древесного дыма. Мирон молча смотрел на дверь, пока все не устроились, потом включил мини-чайник и только тихо произнёс:

— Садитесь. Давайте без драм. У нас... мало времени.

Лея посмотрела на него. В его глазах было то спокойствие, что всегда действовало на неё как лёгкое, но надёжное прикрытие. Она кивнула и, не теряя контроля, начала.

— Начнём с простого: кто что видел в ту ночь. Алина, тебе слово.

Алина выпрямилась, как фарфоровая кукла, и её голос был тонок, но слышен.

— Я видела Киру на вечеринке у Ани Липовой. Она была сама собой — немного рассеянная, — сказала Алина и замолчала. — Потом говорила с Аней, а потом ушла одна.

— Куда ушла? — Лея села ровно, и в её голосе зазвенел металл.

Алина сведённо улыбнулась, и та улыбка была напоминанием о холодной стали характера девицы.

— В сторону старого корпуса, кажется. Я не следила.

Никита отхлебнул чай и поправил чашку на блюдце.

— Это совпадает с тем, что пишет «Вестник». Свидетельница Анна Липова говорит то же. Но слова — не доказательства. Нам нужны факты.

— Факты у меня есть, — тихо сказал Мирон. Его голос был как всегда прохладен и методичен. — Но я не буду выносить их вперёд.

—Я буду, — с твердостью сказала Лея, понимая о чем говорит Мирон.

Рукой она аккуратно нащупала ключ в кармане. Не потому что ей хотелось подставить Алину. Её бесило. Её бесило то, что Алина может быть как-то причастна. Не к прямой смерти, но.. но, а если и к прямой? Боже, скажи нет. Брюнетка уверяла себя, что, если Алина и связана, то только косвенно.

В комнате повисла пауза, похожая на внезапное затишьe. Казалось, даже звук чайника замер.

Алина сжала ладони. Её глаза на мгновение потемнели, в них мелькнула тоска, которую она умела прятать, но не прятала сейчас достаточно быстро.

— Это было личное, — прошептала она, начиная медленно признаваться. — Просто... личное между нами.

— Что значит «личное»? — Лея не спрашивала мягко. Её слова были коротки, как ножи. — О чем ты? Конкретнее.

Алина отвернулась, губы дрогнули. Лея не хотела причинять ей боль. Приходилось.

— Мы... — она сделала вид, что ищет правильное слово, — мы были друзьями. Кира доверяла мне вещи, от которых каждый бы отказался. Я не хотела, чтобы кто-то знал. Понятно?

Даня усмехнулся, будто слушал плохую шутку.

— Ну, это грустно, — сказал он. — Друзья доверяют друг другу. А если у кого-то есть проблема, это вовсе не делает его подозреваемым.

Его слова были мягкие, и в них жила ловкость: он снял напряжение, но ничуть не ответил на суть. Лея заметила это и почувствовала раздражение, но не дала ему разгореться.

— Ты вроде как «помогал» Кире, — добавила она, — говорил, что её поддержишь. Что именно ты делал в ту ночь, Даня?

Он пожал плечами, расправил ладони, улыбнулся так, будто это было смешно.

— Я её не убивал, если ты об этом. Я играл в миротворца — находил людей, успокаивал, улыбался. Неплохо получается, да?

Никита взглянул на Даню холодно. Его спокойствие было не слепым, оно было расчётом врача, который видит симптомы, но молчит до диагноза.

— Слушайте, — внезапно сказал он. — Эмоции нужны для того, чтобы люди говорили. Но обвинения без доказательств опасны.

Тут все взгляды устремились к Лее. Она медленно вытащила из кармана маленький металлический предмет и поставила его на стол. Ключ лежал, тускло блеснув, как маленькая метка судьбы. Он был простой, с коротким массивным телом, на борту — царапина, похожая на букву. Мирон наклонился ближе.

— Где ты его нашла? — спросил Никита тихо.

— В сумке Алины, — ответила Лея ровно. Её пальцы не дрогнули, но в глазах мелькнуло что-то проворное — азарт охотницы.

Алина резко вскрикнула, лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию.

— Что ты сделала? — её голос был скор, как нож.

— Сделала то, что нужно, — Лея положила ладонь на тетрадь, чувствуя всю ненависть к себе, скопленную в груди. — Я не собираюсь обвинять без основания. Я хочу объяснений. Я же правильно понимаю, это то, что ты скрывала под «доверяет вещи»? Почему Кира отдала этот ключ тебе? Почему именно тебе, Алина? Ты ведь сама признала.

Алина опустила глаза, потом вздохнула и посмотрела на всех. В её взгляде было одновременно и страх, и вызов.

— Кира была... смущена. — Она говорила тихо, как будто слова могли разбиться. — Она просила меня навестить её. Говорила: «Если со мной что-то станет, держи это». Я думала, что это просто подростковое драматическое «на всякий случай». Я забрала ключ, но не пошла за ней в тот вечер. Я соврала себе, что у меня нет времени.

— Почему не пошла? — Лея пододвинула ключ ближе.

Алина сжала кулаки.

— Я думала, что это просто игра. И потом были люди... были вопросы. Я не хотела вовлекать себя. Я боялась, что если скажу, меня обвинят в чём-то.

— В чём именно? — Никита поднял бровь. Его голос был ровен, но требовал ясности.

Алина откашлялась, и слово вышло ломким:

— В том, что я знала больше, чем нужно. Кира говорила о человеке, который «смотрит». Она вечно говорила загадками. Она говорила «не подходить» и «не верить ничему». Мне она дала ключ и сказала только: «Если что — открой. Там ответы». Я подумала, что это тупое совпадение. Что она преувеличивает. Я ошиблась.

Даня сделал шаг вперёд, его глаза заискрились.

— Значит, у нас есть зацепка — ответы в ключе. Где находится место, куда вставлять ключ и кто ходил туда последний раз? — спросил он так, будто это был просто очередной ребус.

Мирон посмотрел на Даню и на Алину, и в его голосе прозвучал вопрос, от которого все сжались:

— Почему Кира отдала ключ именно Алине? Почему доверила ей? Это не похоже на случайную дружбу.

Алина почувствовала, как у неё сгибается голос.

— Мы были близки, — сказала она. — Больше, чем вы думаете. Нас связывало.. еще детство. Но, не настолько, чтобы я поверила в то, что она твердила. У неё были вещи, которые она никому не показывала. Я не знаю, почему именно мне.

Лея слушала молча. Её пальцы стёрли на тетради круги — тот знак, которым она помечала важные связи. Внутри всё шумело: ключ, сумка, путь в старый корпус, слова Киры о «человеке, который смотрит». Всё складывалось в карту, по которой ей нужно было идти, но карта была исписана иероглифами, которые нельзя было читать сразу.

— Мирон, — вдруг обратилась она к нему, — ты можешь проверить, что за замок открывает этот ключ? Может, это что-то важное.

Мирон кивнул. Его движения были точны и спокойны.

— Я сделаю. Сначала не будем устраивать показательные обвинения. Нам нужен план: открыть, посмотреть, что там, и только потом принимать решения.

— А если там что-то опасное? — Алина вздрогнула.

— Тогда вызываем полицию, — сказал Даня. — Или разбираемся сами. Мне нравится идея — «разбираться самим». Это романтично и возбуждающе.

Его улыбка была тёплой, но глаза не отпускали Алину. Лея заметила это и ощутила, как в груди у неё сжимается лед. Она знала Даню лучше, чем многие. Знала, что за обворожительной бравадой холод, и за заботой — план. Но слов на обвинение у неё не было.

— Мы сделаем так, — сказал Мирон, — завтра утром, после учебы. Я возьму ключ и попытаюсь открыть хранилище на старом складе в здании корпуса. Алина, скажи прямо: ты разговаривала с Кирой в тот вечер? Что она тебе говорила?

Алина уставилась на стол, потом на Лее.

— Она сказала, что боится. Что какой-то человек знает её. Она просила меня держать это в секрете. И просила меня, если что, открыть. Она плакала. Я не пришла, — Голос её переломился, и из глаз потекли слёзы.

Комната заполнилась внезапной тишиной, которую разрушил только звук чайника, закончившего кипеть. Её можно понять. Она ребенок. Никита отставил чашку, Даня откинул голову, как будто смеялся, но без звука, Мирон задумчиво смотрел в окно. Лее показалось, что всё в её жизни стало болеть — старые раны на ладони, ожог, который напоминал ей об отце, новая боль — разруха внутри, которую она сама разрывала, чтобы найти истину.

Она встала, подошла к столу и взяла ключ в руку. Металл был холоден. Она знала, что завтра начнётся настоящая охота.

— Завтра, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мирон, будь осторожен. И всем одна просьба: до завтра ни слова посторонним. Никто не узнает, пока мы сами не увидим. Я с Алиной пойду спрошу ещё у Ани Липовой. Никита и Даня, пройдитесь по архивам. Нужна информация. Хоть какая-то.

Даня улыбнулся так, будто услышал шутку, и, бросив на Лею взгляд с невыразимой глубиной, наклонился в кресле.

— Как скажешь, капитан.

Алина смотрела на ключ в руках Леи так, будто сама потеряла часть себя. Никита молчал, считая и выстраивая в голове маршруты. Мирон прикоснулся к кружке с чаем.

Ночь опустилась над окном, и в лампе мирно поблескивали пылинки. Но в каждой минуточке полноты этого света сидела тень — тень собственного страха, тень тех тайн, что вскрывает металл ключа. И Лея знала: завтра всё начнёт двигаться более решительно. Но внутренний голос шептал ей и другое — то, что она не хотела слышать: чем дальше она заходит, тем меньше шансов вернуться.