ЛИСТКИ ВТОРОГО ТАЛИСМАНА
Тяжелые времена
III
— Посмотрите, дети мои, на этот бескрайний мир,— задумчиво начал Хиса.— Такаябольшая наша земля, - не видно ни конца, ни начала. А согласитесь со мной, ведь нет наэтой земле места, где бы бедняк мог твердо поставить хотя бы одну ногу.
Возьмите, к слову, меня. Бросил я на родине жалкий, но свой клочок земли и пришелсюда, на чужбину. Маюсь здесь сколько лет, перебиваясь с хлеба на воду. Спрашивается,зачем? Зачем я сюда притащился? Вот сейчас расскажу вам, как было дело, а вы самиподумайте, что здесь к чему.
Жили мы там, на Кавказе, в предгорье. Ну, кое-какая скотина у нас водилась, да мясом-тоодним не прожить. Хоть клочок земли человеку нужен, где можно просо высевать. Изпшена и кашу сваришь, и гиржин испечешь. Немного молока — и жить можно, ноги сголоду не протянешь. Был у нас клочок земли. Лучшие пашни, луга и пастбища, ясноедело, у наших князей не отберешь. На пропитание немного оставалось нам от нашихбедных урожаев: и князю отдай долю, и эфенди, кадия нельзя обойти, тут и в мечетьподаяние хочешь не хочешь, а отнеси. Но все же кое-как семьи наши перебивались. А ужкогда поосели на Кавказе царские помещики да чиновники, тогда нам житья совсем нестало.
Такой вот один помещик поселился рядом с нашим аулом, привез своих дворовых, развелхозяйство. И свиньи стали вытаптывать наши луга и пашни. Сам аллах проклял свинью изапретил мусульманам брать в рот мясо этой животины. Могли ли мы сеять наиспоганенных землях? Пришлось подниматься в горы, на скалах искать места дляпосевов. А землю-то где отыскать на скалах? Ну, да про это после. Словом, брат мойИдрис, отец нашего Сафара, с трудом отыскал более-менее ровное место на гранитнойскале размером с десятину. А дело шло уже к осени.
— На будущий год хоть какой-нибудь урожай да соберем,— сказал мне Идрис.
— Конечно, конечно, если можно пахать гранит деревянной сохой, почему бы нам непосеять здесь просо,— поддел я Идриса.
— А зря ты это,— серьезно сказал Идрис.— Послушай-ка, завтра же утром придем сюдавсей семьей. Всех возьмем, кто может держать в руках хоть один камень.
— Ладно, пойдем,— согласился я, потому что не мог перечить старшему брату. А самподумал, что Идрис шутит.
Но он не шутил. Чуть рассвело, он поднял на ноги всю нашу семью, привел коблюбованной гранитной скале, и мы приступили к работе, как он велел. В первый деньдо седьмого пота мы огораживали валунами место, где Идрис хотел сеять просо. Потоммы недели две устилали огороженный участок сухой травой и хворостом. Когда наконецвсе это закончилось, неугомонный Идрис позвал меня и повел высоко в горы. Там укакой-то горной речушки он присел на траву и сказал:
— А теперь, брат, надо прорыть отсюда канал до нашего участка. Смотри-ка, какаяжирная земля здесь, под травой. На этой земле мы и вырастим наш урожай.
— Да что ты, Идрис? Можно ли натаскать столько земли в такую-то даль? — спросил я,пугаясь, что упрямый Идрис затеет еще какую-нибудь непосильную работу.
— Не бойся, не бойся,-— Идрис рассмеялся, он видел меня насквозь.— Клянусь, тебе непридется таскать на своих плечах эту землю. А как она попадет на нашу площадку, тебена словах не втолкуешь. Давай-ка лучше начнем работу.
Мы стали с ним долбить два узких канала от речки.
Копали два дня, а на третий вода поддалась, пробила русло и понеслась по каналам к«нашему полю». Так называл мой брат Идрис ровный участок на гранитнойскале.
Пошла вода, и с той минуты мы с братом не знали ни сна, ни покоя. Едва занималась заря,мы брали лопаты и поднимались к речке скапывать жирную землю. Идем вдольпрорытых каналов, лопату за лопатой бросаем черную землю в чистую горную воду.Чернела тяжелая речная вода, насыщаясь землею, неслась вниз, к нашему ровномугранитному полю, огороженному валунами. А там эта черная жирная жижа замедляласвой бег и растекалась по сухой траве и хворосту, которыми было устлано дно нашегогранитного поля.
— Теперь-то ты видишь, как делают землю? — с гордостью спрашивал Идрис, и в глазахего сияла бесконечная радость.— Теперь у нас есть земля своя, слава аллаху, она-то недаст умереть нам с голоду.
Целый месяц мы махали лопатами. На нашем поле уже не виднелось ни единой каменнойплеши, все затопила черная жирная жижа. Земля... Идрис велел мне перекрыть каналы, имы, когда все подсохло, стали выравнивать нашу землю.
— Весной посеем здесь просо,— радовался Идрис словно ребенок, измеряя глубинунашего поля.— Увидишь сам, если каждый год не лениться, земля эта будет — лучше нами не надо!
— И как тебе пришла в голову эта затея? — спросил я, с гордостью думая о мудростимоего старшего брата.
— Не от хорошей жизни пришлось поломать голову, да что поделаешь? Не будешьшевелить мозгами — ноги протянешь,— посмеивался Идрис.
Прошла зима, а весной мы старательно засеяли наше поле, и к осени оно заколосилось.Мы собрались было снимать урожай и каждый день проверяли зернона спелость...
И вот однажды, когда мы с Идрисом стояли у нашего поля, любуясь спелыми колосьями,к нам откуда ни возьмись подлетели семь вооруженных всадников. Один из них, с плетьюв руках, кричал нам что-то. Но мы не понимали, чего он хочет. Среди всадников былкнязь Салтанбек, владелец нашего аула.
— Почему злится русский? — спросил Идрис у князя Салтанбека.— Мы ему ничегоплохого не сделали.
— Хорошенькое дело,— усмехнулся князь Салтан бек,— они, видите ли, ничего плохогоне сделали. А знаешь ли ты, голодранец, кто этот человек? Это русский князь Ермолаев,мой верный друг! И он утверждает, что эту землю ты перебросил сюда по воде.
— Ну и что? — удивился Идрис, все еще не догадываясь, к чему клонит Салтанбек.
— Чего ты прикидываешься дурачком? «Ну и что?», видите ли, «Ну и что?»,— разошелсякнязь Салтанбек. Да ты всю осень оставлял без воды стада Ермолаева. Из-за тебя его скотгоняли на водопой к другой речке, из-за тебя одна его корова свалилась в ущелье.Придется тебе расплачиваться с Ермолаевым за корову, не то берегись! Половину этогоурожая отдашь князю за корову. И не вздумай весной засевать эту землю. Она не твоя. Тыукрал ее из речки Ермолаева. Все понял?
— Да ведь не всю же речку я отвел сюда,— ответил опешивший Идрис.— И вода-то отвека принадлежит всевышнему...
— Замолчи, собачий сын! — взвился князь Салтанбек и огрел плетью Идриса.— Ты чтоже, хочешь поссорить меня с моим лучшим другом?! Еще одно слово, скотина, и я убьютебя, как последнюю тварь! За на ворованную землю князь Ермолаев забирает у тебяполовину урожая. И корову свою отдашь!
— Прошу тебя, Салтанбек, не будь таким жестоким. Мои дети умрут с голоду, если вызаберете корову,— молил Идрис, вставая перед князьями на колени.Но они и слышать ничего не желали,— ускакали — только мы их и видели.
В тот же день единственную корову Идриса с маленькой телочкой увели со двора. У менясвоей коровы никогда не было. И наши с братом семьи — пятеро детей и четверовзрослых — были обречены на голодную смерть. В наших домах остались одна вода дагорькие слезы.
Как же было жить дальше, что делать? А тут как на грех и пошли разговори о турецкойземле. Нахваливали — мол, там не хуже, чем в садах аллаха. К нам в аул триждыприезжал какой-то человек по имени Мурад-паша. И всякий раз наш эфенди у мечети спочестями встречал его и созывал весь народ. Мурад-паша звал нас в Турцию, говорил,что там живут одни мусульмане, проклинал русских, называя гяурами и шайтанами.
Люди с опаской слушали этого Мурад-пашу, никому не хотелось расставаться с роднымигорами. Да только у каждого была своя беда в доме, как и у нас с Идрисом. Лучшие землина равнинах давным-давно отняли у нас наши богатеи. Поднялись мы выше, награнитные скалы, и там нам не давали покоя. Что было делать?.. Жить-то все-таки надо.И целыми семьями, целыми аулами люди бросали родной очаг, шли на чужбину за кускомхлеба, за клочком земли.
Когда у нас кончилась последняя горстка муки, мы с Идрисом тоже решились оставитьродное селение.
Нищему собираться недолго. Побросали в хуржины свои лохмотья, взяли жен и детей —и пошли. Врагу своему не пожелаю такого тяжкого пути. Только скрылось из глаз нашеселение, Идрис остановился и схватил меня за плечо.
— Хиса,— сказал Идрис тихо,— ты присмотри тут за нашими, а я быстро вернусь.
— Куда ты, куда? — испугался я, предчувствуя что-то недоброе.
— Тише, тише, никому ни слова!
— Нет, Идрис, если я тебе брат, скажи, куда ты собрался? — допытывался я, но Идрисмахнул рукой и быстро зашагал обратно.
Кто-кто, а я-то хорошо знал своего упрямого старшего брата. Пустое дело былоотговаривать Идриса, когда он что-нибудь надумает. Да и как бежать следом, не оставишьодних женщин с детьми на дороге.
Я долго следил за Идрисом. Он шагал размашисто, торопливо. Сначала шел по дороге,потом свернул направо и стал спускаться с кручи. У меня защемило сердце. Я понял,Идрис шел не в родной аул...
Оставшись за старшего, я повел детей и женщин дальше. Они шли очень медленно,дорога вела в горы. Ни на минуту мне не давали покоя тревожные думыо брате.
Уже вечерело. Женщины и дети едва передвигали ноги от усталости. Что там говорить! Ясам еле шел, думал, сяду сейчас и не смогу подняться. Пришлось нам остановиться.Дети, конечно, тут же уснули.
А Идриса все не было. Я не вытерпел, пошел от нашего пристанища назад, Спустилсянемного вниз — вижу, скачет какой-то всадник. Пригляделся — о, аллах! — да это мойбрат Идрис. Откуда же у него конь?! И одежда на нем чужая. Дождался, пока Идрисподъехал ко мне.
— Где ты был? — спрашиваю сердито, забыв о том, что младшему брату нельзяповышать голоса при старшем.
— Видишь, я жив, теперь пойдем дальше со спокойной душой,— как ни в чем не бывалопроговорил Идрис, спрыгивая с лошади.
Но я не мог успокоиться.
— Что же ты натворил? Откуда у тебя конь? Ты украл его? — продолжал я расспрашиватьИдриса, хотя уже и сам понял: конечно, украл, не Салтанбек же дал ему коня напрощанье.
А Идрис вдруг сказал мне такое:
— Того, кто мстит за свою кровь, не называют вором. Брат, я мстил за свою кровь.
— Ты мстил? — испугался я,— кому ты мстил? У нас же нет кровника.
— Ты думаешь, нет? — вдруг закипел Идрис.— А разве тот пот, которым мы с тобойполивали наше поле в горах, не наша кровь? А те слезы, которыми обливались наши детии жены, когда у нас уводили единственную корову, разве не были нашей кровью? Чтомолчишь? Не-ет, брат, у каждого бедняка есть свой кровник, потому что живем мы вкровавое время. Вот я и рассчитался со своим кровником.
Никогда в жизни не видел я Идриса таким злым. И голос у него был какой-то другой —чужой голос, а глаза мрачные и мутные. Я понял, что мой старший брат Идрис, преждетакой разумный, рассудительный, сотворил что-то ужасное.
— Ты Ермолаева?..— спросил я, запинаясь.
Я боялся выговорить вслух это страшное слово «убил»...Идрис кивнул.
— Тебя видели?
Идрис снова кивнул.
— Теперь нам конец. Они нас догонят и никого не пощадят: ни детей, ни женщин, нитебя, ни меня! Что ты наделал, безумец?!
— Не кричи,— ответил Идрис,— на того, кто видел меня, я надеюсь.
— Кто же он, скажи...
— Ты помнишь старого казака Устима? Он часто заглядывал к Наурузовым.
Идрис, ведя коня в поводу, рассказал мне, как после расправы с Ермолаевым он спряталсяу кого-то в огороде. Слышал, как его искали, всадники шарили по всей станице. Ненашли... Когда все поутихло и брат хотел выбраться из своего убежища, послышалисьосторожные шаги. Идрис глянул — старик Устим. Испугался Идрис, чуть было небросился на Устима, а тот поманил его рукой и повел в свой курятник. Там Идрис сиделдо полудня. Потом в курятник заглянул Устим и позвал Идрнса в дом. Накормил, заставилнадеть казачью одежду. Поговорили они по душам, хотя еле-еле понимали один другого,Устим сказал Идрису, мол, забирай моего коня, трудная у тебя впереди дорога. А Идрисподарил старику свой кинжал. Устим взял кинжал, но отдал Идрису свою саблю. Нельзя,мол, мужчине в дороге оставаться безоружным. И еще старый Устим сказал Идрису, чтопо Ермолаеву никто слез не прольет, потому что и над своими бедными казаками ониздевался.
— Понял я, брат, что у нас, бедняков, и у мусульман, и у русских, один враг — богатеи,будь они хоть русскими, хоть и нашей веры. Сам посуди, разве князь Салтанбек немусульманин, разве он не ходит в мечеть? А кто загнал нас в горы, а потом отнял нашеполе и корову вместе с этим гяуром Ермолаевым? А Ермолаев почему грабил своихбедняков? То-то, брат ...
— Хватит, хватит,— прервал я старшего брата,— ни слова не говори больше об этом. А тотебя всю жизнь будут считать убийцей.
Когда мы подошли к своим семьям, Идрис вытащил из мешка огромный пшеничныйкаравай.
— Это мне тоже Устим дал, хлеб-соль на дорогу,— сказал Идрис, задумчиво глядя нанаших голодных детей, и стал отламывать от каравая всем по большому куску.
Не помню уж, как долго добирались мы до берега Черного моря. Если б не конь,подаренный Идрису старым Устимом, не видать бы нам белого света. Всю дорогу мымолили аллаха за старого казака Устима.Его конь спасал от смерти наших малышей, тащил их на своей крепкой спине. Да, с такимдобрым человеком, как старый Устим, не только на земле, а и на том свете жить можно,хоть он и русский. Он столько добра нам сделал, что его хватило бы на искупление всехгрехов и гяуров, и мусульман. Да с таким гяуром я и сейчас готов лечь в одну могилу.
На берегу Черного моря мы долго ждали, пока нас перевезут в Турцию... И тут досытанатерпелись. Куда ни глянешь, по всему берегу покойники да больные, голодные дети. Икарачаевцы, и черкесы, и абазинцы, и кабардины, и адыги, и чеченцы страдали и умиралина этом берегу. Здесь же и хоронили все своих покойников. И никто из нас не мог помочьдругому, каждый думал, как сберечь свою голову, свою семью.
Да, жестокое, лютое было время.
Но за морем, в долине Трабзона, нам стало еще хуже.
Всех, кого перевезли вместе с нами, тут же погнали, как стадо, в особое место — «дляпришельцев». Так нас всех называли. Там под охраной солдат месяцами томилисьпереселенцы с родного Кавказа. Ни единого человека не выпускали солдаты в город.
А к нам каждый день наведывались турки-купцы, покупали детей. Страшно подумать обэтом, но ведь многие, многие родители продавали своих малышей за гроши. Страшноподумать, а что оставалось делать? Все равно дети один за другим умирали от голода иболезней, все равно одного за другим хоронили... Продавали со слезами, но все женадеялись — а вдруг там где-нибудь дети выживут? Может, на беду и муки, но ведьзачем-то дал им аллах жизнь?
И тут как не вспомнить добрым словом старого Устима. Коня его мы продали еще на томберегу и на вырученные деньги запасли пшена, словом, перебивались. Не досыта елинаши дети, но все-таки были живы.
Но добрались турки-купцы и до наших детей. Как-то подъехал к нашему стану дородныйтакой, пузатый купец, с ним два вооруженных всадника. В одном я сразу признал Мурадпашу. Того самого, что трижды приезжал в наш родной аул и звал нас на турецкую землю,обещал тут сады аллаха. Я окликнул его, но он ровно не слышал. Не отзывался на зов идругих односельчан. Видно, побаивался.
А толстый, пузатый купец подъехал к трем сыновьям Идриса. Старшему, Тохтару, быловосемь, Юсуфу — четыре, а младшему, Сафару — всего два года. Чувствуя неладное, всетрое вцепились друг в друга, хотя и не понимали, зачем явился купец. А он пощупал укаждого волосы, пригляделся к зубам, словно скотину выбирал, и вытащил деньги.Сначала он протянул деньги мне. Я покачал головой, мол, это не мои дети. Тогда купецпротянул деньги Идрису.
— Лишних детей у меня нет! — с гневом выкрикнул Идрис, но усатый и бровью неповел.
— Вот этих двоих возьмем,— сказал он своим всадникам, показывая пальцем с дорогимперстнем сначала на Тохтара, потом на Юсуфа.
Всадники подскочили к несчастным мальчикам, чуть не сбив их копытами, схватилиобоих и бросили на шеи коней. Все наши дети закричали страшным криком. Завыли двематери. Купец с размаху бросил деньги в лицо Идрису и вставил ногу в стремя.
— Спасибо Устиму за саблю! — рассвирепел Идрис и бросился на купца.
Вмиг усатая голова купца рассталась с сытым, откормленным телом, Я тотчас подскочилк всаднику, который схватил нашего Тохтара, и вцепился в уздечку его коня. И тут жепрогремел выстрел. Мурад-паша в упор убил моего старшего брата Идриса...Следующий выстрел Мурад-паши достался мне. Он насквозь пробил руку. Я упал.
Всадники рванули коней, увозя наших несчастных, беспомощных мальчиков Тохтара иЮсуфа.
Я еле поднялся и, шатаясь, подошел к Идрису. Мой старший брат умирал в муках, изо ртау него шла кровь. «Дети...» — одно это слово смог через силу сказать мне старший братперед смертью.
Не знаю, были бы мы живы, если б не добрые люди.
К вечеру нашу семью сталиразыскивать офицеры с солдатами хотя за убийство купца мой бедный брат Идрис ужепоплатился жизнью. Мне грозила верная гибель. Но нас не нашли. Сразу же после тогокак Идрис навеки закрыл глаза, люди, такие же мученики, как мы, увели нашу семью,спрятали всех нас под ворохом рваных одеял. Сколько им ни угрожали солдаты, они насне выдали. Молча стояли, опустив головы. А один смельчак, не то черкес, не то чеченец,уж я не помню, не выдержал и крикнул:
— Зачем вы нам угрожаете? Да неужели ваш пузатый купец не стоит двух наших детей иих отца, убитого вашим пашой? Это мы еще должны рассчитаться с вами за двух детей.Кровь за кровь, такой обычай у нас на Кавказе.
Офицер махнул рукой, и солдаты скрутили этого храброго парня, привязали к хвосту коняи увели. Так еще один хороший человек сгорел в этом аду. Вспомнились мне словапроклятого Мурад-паши, всем обещавшего рай в Турции. Не обманул нас: покойники-тонаверняка в рай попадают. А покойников здесь день ото дня становилось все больше.
Потеряв в один час двух сыновей и мужа, жена Идриса — Назифа через три дняскончалась от разрыва сердца. От большой семьи моего брата остался один двухлетниймалыш Сафар. Да еще сабля Устима, та самая, которой Идрис отсек голову купцу-душегубу.
Чего я только не делал, чтобы вернуться на родину! Да разве вернешься? Одному-то,может, и можно было тайком пробраться, а честным путем с женой и детьми и думатьнечего. Русский царь запретил мусульманам-беглецам возвращаться обратно, а турецкомусултану тоже ни к чему нищие... И маялись мы на чужбине, словно проклятые аллахом.
Не счесть, сколько тысяч невинных жизней загублено в одной долине Трабзона в тулютую пору.
Так-то вот, дети мои, мир устроен. Земли на белом свете полным-полно, а бедняку негдетвердо поставить ногу. Все вроде при жизни не хватает людям земли, но в этой же самойземле всегда найдется место покойникам. До седых волос дожил, а все не могу понять,почему всевышний обрек на такие муки бедных людей...»