где всё начиналось.
Июль начинался с глухой тишины.
Окна были открыты, но ветер не шелохнул ни одной занавески — будто воздух тоже устал ждать перемен. В кухне пахло вчерашним чаем и пустотой.
На столе стояла нетронутая чашка, рядом валялась крошка — не от печенья, а от попытки казаться занятой.
Майя сидела на табуретке босиком, одной ногой качая невидимый маятник под столом. На ней была чужая футболка — старая, папина — и волосы, запутавшиеся за ночь, почти скрывали лицо. За окном кто-то кричал собаку, но звук казался далёким, как будто он доносился не с улицы, а из какой-то другой жизни.
Прошло восемь дней.
Слово "восемь" уже не казалось ей маленьким числом.
Бабушка ушла к соседке — помочь с вареньем или просто поболтать. Дед уехал ещё утром: рыбалка на рассвете, как по расписанию.
Дом был пустым, но не в пугающем смысле. Скорее — в каком-то смиренном.
Снаружи послышался глухой перекат колёс — машина медленно подкатила к дому. Фролова вздрогнула, не сразу осознавая, что это не просто кто-то проезжает мимо. Нет, тормознули у ворот. Значит, приехали.
Может, родители. А может... только он.
Она поднялась с дивана, привычным движением пригладила волосы и — почти машинально — потянулась к подолу серой футболки, той самой, что раньше висела у отца в шкафу. Майя знала: он не разрешает ей носить свои вещи. Особенно домашние. Особенно эту.
Но переодеваться не стала. Подошла к двери и заранее, не дожидаясь звонка, начала отпирать замок.
Тихий щелчок.
Она тут же отступила вглубь коридора, не встречаясь глазами с тем, кто войдёт.
С тех пор, как он в тот день — сразу после отъезда Сони — извинился, в ней поселилось странное, тягучее ощущение. Оно не отпускало. Ни злость, ни облегчение. Что-то промежуточное. Как после сильного ветра, когда кажется, что всё затихло — но внутри ещё всё дрожит.
Она едва переступила порог кухни, собираясь схватить телефон со стола, когда входная дверь захлопнулась — тяжело, уверенно.
— Май! — позвал отец.
Она замерла. Глубоко вдохнула. Развернулась, шагнула в коридор.
Сонная. Потерянная. С растрёпанными волосами и отсутствием интереса в глазах. Облокотилась плечом на стену, глядя будто бы на него, но мимо.
— Что? — голос прозвучал ровно, без желания продолжать диалог.
— Планы на сегодня какие? — спросил он так, будто между делом. Будто это просто вопрос. Но в голосе что-то дёрнулось: спешка, нерв. Или обязанность.
— Никаких. — пожала плечами. — А что?
— Поедешь со мной в Иркутск? На два, может, три дня.
Он снял куртку, повесил на крючок — так же автоматически, как она недавно поправляла его футболку. Всё это было похоже на сцену, которую оба знали наизусть.
Майя чуть приподняла брови. В Иркутск.
Город из её детства, город из той жизни, когда всё было другим — проще, глупее, и добрее. Она хотела отказаться. Потому что не хотела быть рядом с ним, но, задумавшись, она ответила:
— Поеду. — коротко кивнула.
— Тогда собирайся. Только не бери много — не пригодится.
Она повернулась и пошла вверх по лестнице. Шаги звучали ровно, но внутри — всё вибрировало от чего-то смутного.
Что-то в этой поездке будет. Она чувствовала. Только не знала — хорошее или нет.
***
Майя поднялась наверх, даже не думая, что взять. Она шла автоматически — мимо фотографий в коридоре, мимо часов, которые всегда немного спешили. На стене, среди прочего, висело школьное фото: ей лет десять, в косичках, рядом отец, строгий, но с какой-то тенью гордости во взгляде. Она отвела глаза, будто случайно.
9 лет.
Ровно столько она не была в Иркутске. Город, который когда-то казался центром мира, теперь воспринимался как другая жизнь — чужая, далёкое. Как место, где была семья.
Открыла шкаф, достала рюкзак. Засунула туда две футболки, джинсы, короткие шорты и две майки — быстро, без выбора. Даже нижнее белье кидала как попало, лишь бы не думать.
Внутри что-то шевелилось.
Почему он зовёт именно сейчас? Почему так внезапно?
Может, просто потому что мама не поехала. Или... потому что хочет что-то сказать? Проверить? Наказать?
И всё же — она поедет.
Может быть, просто потому, что за восемь дней одиночества захотелось перемен. А может — чтобы не думать о той, по кому скучала сильнее всего.
***
Машина мягко урчала, покидая деревню. Асфальт начинался не сразу — сперва была гравийка, потом выбоины, скрипящие под шинами, и только через пару километров дорога выровнялась.
Майя сидела на пассажирском, сжавшись в себе. Руки — на коленях. Она смотрела в окно, но видела не пейзаж, а размытые контуры — всё в глазах смешивалось, как и в голове.
В салоне было странно тихо. Ни радио, ни разговоров. Только шум дороги и редкое щелканье поворотника, когда отец сворачивал.
— Удобно? — вдруг спросил Алексей.
Она кивнула. Даже не повернувшись к нему.
— Если захочешь музыку — скажи.
— Не хочу. — голос её был тихий, почти сонный.
Они ехали дальше. Мимо — берёзы, поля, редкие дома. Июль тёплый, но не душный. Небо — бледное, высокое.
Майя чувствовала, как гул мотора будто раскачивает её изнутри, разбивая остатки сна, в котором она всё ещё будто находилась. Слишком долго молчала, чтобы начать говорить.
— Иркутск давно не видела, да? — снова отец.
— Девять лет. — отозвалась она быстрее, чем хотела.
— Всё так же там. Только ты выросла.
Она чуть заметно скривила губы. "Ага. Выросла. И что?" — подумалось. Но вслух ничего не сказала.
Проехали ещё с десяток километров. Потом она тихо выдохнула, почти в себя:
— Зачем я тебе сейчас понадобилась?
Он бросил на неё короткий взгляд, но сразу вернулся к дороге.
— Просто... захотелось, чтобы ты поехала. Показать кое-что. Поговорить, может.
Она не ответила. Только снова отвернулась к окну.
Алексей вновь прервал тишину, будто пытаясь заполучить внимание. Или — заполнить дыру, что ела его изнутри уже не первый год.
— На квартиру нашу заедем... — начал он неуверенно. — Там, конечно, давно не убрано, зато всё на своих местах.
Майя слегка нахмурилась.
— Всё?
— Твои детские фотографии. Вещи. Игрушки... — его голос стал тише, почти будто он проглатывал слова. — Мы квартиру тогда не продали. И ничего не вывозили.
— Почему?
Он замедлил ход, пропуская машину на обгоне. И только после этого ответил:
— Изначально мы хотели вернуться. Думали — ну, переезд временный. А потом... стало понятно, что Новосибирск удобнее. Для тебя. И для нас. — На последней фразе он будто потерял опору, сбился. Но быстро собрался: — Тем более, ты как раз пошла в четвёртый класс. Школа, друзья... А у нас — стабильная работа. Всё сложилось, вроде бы.
Школа. Друзья.
Да, переезд тогда действительно открыл что-то новое. Новая форма, новое расписание, даже первые друзья...
Но всё это не заменило ощущение, что что-то оборвалось. Что дом стал просто точкой на карте, а не местом.
С тех пор в Новосибирске было всё — кроме семьи.
И Майя знала: возможно, именно тогда она и потеряла этого человека рядом. Не отца, не мужчину, а просто человека, с которым можно было сидеть в машине и не чувствовать ком в горле.
Она посмотрела на его руки на руле. Руки, которые когда-то держали её, когда она боялась темноты. А теперь казались чужими.
"Может, и дело вовсе не в Новосибирске," — подумалось ей.
"Может, всё дело — в нём. В том, кто сидит сейчас рядом и пытается выдать остатки прошлого за что-то живое."
Девушка продолжала смотреть в окно, где мелькали сосны, обочины, редкие дома. И в какой-то момент взгляд перестал видеть настоящее — только силуэты, пятна света, и внутри, будто кто-то тихо надавил изнутри. Воспоминание накрыло не вдруг, а как будто выросло из неё самой.
Ей было пять. Или, может, чуть меньше.
На подоконнике в комнате стояли горшки с фиалками — бабушка тогда увлекалась ими. А мама ворчала, что у Майи вечно грязные носки, потому что она бегает по улице босиком.
Квартира пахла жареными сырниками и каким-то солнцем. Настоящим, июльским.
Папа тогда не был таким. Он казался добрым, часто смеялся, подкидывал её на руках, носил на спине до самой спальни. Иногда она путала его запах с запахом табака, но это не пугало — просто он такой был. Свой.
А ещё был балкон. Уютный, тёплый, завешанный марлей от комаров, где она сидела с ногами на табурете и вырезала из старых журналов выдуманных принцесс. Сама придумывала им имена, рисовала фломастерами платья, потом шла и показывала маме.
А мама гладила её по голове, говорила: «Вот ты у нас и художница, и выдумщица».
Папа подмигивал: «Ну, не в меня».
Иногда в их семье было просто тепло. Без надрыва, без грызущей боли в груди. Просто — семья.
Но потом начались разговоры о переезде. И хотя никто не объяснял толком, Майя чувствовала — что-то рушится.
Комната осталась позади. Подоконник, фиалки, даже те принцессы — всё это осталось в стенах, которые, казалось, дышали её детством. А потом замолкли.
И вместе с этим, замолчал папа. Не сразу. Но будто кто-то выключил внутри лампочку — и всё стало тусклее.
Майя не поняла, как снова очутилась в настоящем, пока машина не свернула с трассы. На дорожном указателе мелькнуло знакомое название.
"Иркутск."
— Подъезжаем, — коротко бросил Алексей.
***
За окном мелькали улицы — медленно, как в старой плёнке.
Где-то на периферии памяти Майя узнаёт знакомые здания: аптеку с зелёной вывеской, булочную, которая теперь стала «Мини-маркетом». Но всё это — будто за стеклом. Далеко.
Слишком давно, чтобы помнить точно.
Слишком глубоко, чтобы забыть.
Машина плавно сворачивает с основной дороги и заезжает во двор.
Пятиэтажка рыжего цвета встает перед глазами резко — будто кто-то сдёрнул занавес.
Она та самая. Та, где жили. Та, что пахла её детством, пусть и не всегда счастливым.
Во дворе старые качели скрипят под весом малышей.
Рядом — стёртое футбольное поле с рваными воротами. Кто-то гоняет мяч, кто-то лежит на траве.
И всё — точно как раньше.
Как будто никто не уезжал.
Майя выходит из машины, ощущая, как к горлу подступает что-то тяжёлое и густое, как воздух перед дождём.
Запах — выветрившейся краски, сырости, чей-то жареной картошки — ударяет в нос.
Запах прошлого. Он настоящий. Он не выдуман.
У подъезда, как когда-то, сидят пожилые женщины. Цветастые платки, сумки с огородными кульками, вязание на коленях.
Две из них кажутся знакомыми, но не настолько, чтобы назвать по имени.
Может, когда-то они угощали её вареньем. А может, просто ругались, когда она шумела.
— Здравствуйте! — бодро кивает Алексей, будто не прошло и недели.
Майя нехотя вторит ему:
— Добрый день...
— Добрый-добрый, — разом отзываются старушки.
— А вы к кому, милок?
— К себе, — усмехается Алексей.
— Да ну, Лёшка! — всплескивает руками одна, в пёстром платке. — Сколько лет, сколько зим! С женой приехал?
— С дочкой, — говорит он просто, чуть оборачиваясь.
И тогда на Майю устремляются взгляды.
— А ну, красавица, покажись хоть! — шутливо машет рукой другая, опираясь на палочку.
Майя нехотя делает шаг в сторону, пряча руки в карманы.
Вся эта атмосфера — тёплая, но липкая. Как варенье, которое натекло на пальцы.
— Выросла-то как! На папу — одно лицо, — восхищённо щурится та, что постарше. — Женихи-то, поди, бегают за ней табунами!
Хотелось скривиться.
Сказать что-нибудь едкое.
Но она сдержалась. Просто улыбнулась. Тонко, по краю.
— А звать-то как, напомни старым?
— Майя, — ответила она, почти шепотом.
Женщины кивнули с довольными улыбками.
Алексей коротко попрощался, и они вместе вошли в подъезд.
Те же исписанные стены.
Запах еды, будто смешались борщ, жареная печень и ванильный ароматизатор.
На лестнице — отголоски чьих-то шагов, крики детей на этажах.
Дом принял их.
Слишком узнал.
Слишком не отпустил.
Квартира встретила их не звуками — запахом.
Он не был резким или пыльным, как можно было бы ожидать.
Наоборот — что-то мягкое, тёплое, почти неуловимое. Как будто аромат старых книг, немного солнечного света и чужого счастья, оставленного тут навсегда.
Раньше она не замечала этого запаха. Возможно, он просто ждал её возвращения.
— Только не разувайся, тут пыли много, — отозвался отец на ходу, уже открывая кладовку.
— Щас полы помою, пыль вытру — и можно будет спокойно ходить.
Он говорил быстро, словно хотел занять руки, убежать от чего-то внутреннего.
Швабра заскрипела по полу. Ведро с водой звякнуло.
Через двадцать минут Алексей стоял на пороге, уже без обуви, усталый, но будто чуточку облегчённый.
— Осматривайся, — коротко кивнул он.
Майя медленно пошла по коридору. Дом казался меньше, чем в её памяти. Или, может быть, она — выросла.
Она толкнула белую дверь и вошла в свою старую комнату.
Розовые стены сразу резанули глаз. На одной — обои с выцветшими рисунками: звёзды, какие-то милые зверята, будто нарисованные детской рукой.
Небольшая кровать стояла у стены — рядом с ней комод с кругленькими ручками, над ним — полки, где всё ещё стояли фигурки, коробки, книги.
У самой двери — старая шведская стенка, обмотанная разноцветными лентами.
А напротив кровати — крохотный столик, и на нём — наклейка с героинями My Little Pony. Цвета поблекли, но остались.
Всё выглядело крохотным. Нереальным.
Будто это была не её комната, а чья-то кукольная. Слишком аккуратная. Слишком не по размеру.
Она прошла к кровати и осторожно опустилась на край.
Пружины чуть скрипнули.
И тут взгляд упал на мягкую игрушку, прижатую к подушке.
Чёрный дракон. Маленький. Бархатный на ощупь.
С большими зелёными глазами — точно такими, как у неё самой.
Она помнила его. Помнила, как просила именно такого, как в мультфильме.
И как однажды, после стоматолога, он оказался в её руках — тёплый, новый, пахнущий магазином и папиными духами.
Майя осторожно взяла его в руки.
Всё вокруг будто поплыло. Комната исчезла.
Вместо неё — день из детства, когда она вернулась домой, уткнулась в отца, зажмурилась и прошептала:
— Ты всё таки купил?!
Тогда он просто кивнул и сказал:
— Конечно. Ты же обещала быть храброй.
Стоя возле комода, Майя лениво перебирала старые книжки. Картонные, с потертыми уголками, они пахли временем и пылью. Одна обложка — со сказкой про кота в сапогах — была порвана по сгибу. Она провела пальцем по рисунку, будто возвращаясь в себя пятилетнюю.
Вдруг завибрировал телефон, слабо дрожащий на комоде.
Сонька.
Майя тут же взяла трубку, зажав её плечом, пока одна рука всё ещё держала книжку.
— Алло?
— Привет, как ты?.. — голос Сони был мягкий, немного уставший, но всё равно родной. — Ты извини, я вчера с мамой весь день по городу шаталась. Не позвонила, хоть и обещала...
Майя невольно улыбнулась.
— Не бери в голову, Сонь, всё хорошо. — она опустилась обратно на кровать, устроившись поудобнее. — Я неплохо. Сижу вот, вещи разбираю.
— Вещи?..
— Да... — короткий смешок. — Я в Иркутске. Прикинь.
На том конце наступила тишина.
— В Иркутске?.. А...
— С батей на пару дней приехала. Квартиру старую проведать. Погулять.
А тебе, кстати, сколько до Иркутска ехать?
Соня на мгновение замолчала, будто на пальцах считала.
— Около часа, по-моему. — в её голосе мелькнула искра — лёгкая, как первая надежда.
— Я попрошу батю. Может, он сможет отвезти меня... хотя бы на день.
— Его? — переспросила Соня, осторожно. — Ты уверена, что...
— Нет. — тут же перебила Майя. — Я не уверена, что он согласится, Сонь. Но... я поговорю. А потом скажу точно. Ладно?
— Хорошо, кучеряшка.
Они ещё немного поговорили. О чём-то пустом, но важном: про лето, про варенье, про деда на рыбалке. Просто чтобы не молчать. Просто чтобы быть рядом, пусть и на расстоянии.
И только когда Алексей позвал её — мол, пора выходить на улицу, — Майя нехотя попрощалась.
Словно не хотела отпускать тот голос, который делал день чуть светлее.
Солнце еле выглядывало из-за облаков, насыщая асфальт мягкими лучами. Фроловы шли по почти родному району, иногда вставляя фразы о воспоминания.
— Вот это твой детский сад. — указывает рукой мужчина на двухэтажное здание, что было зелёно-оранжевого цвета.
— Я его не помню. — пожала плечами Майя, не находя даже мысли о нём.
— Ты сюда до трёх лет ходила, тебе не нравилось тут.
— Серьёзно?
Мужчина кивнул, на секунду будто вернувшись туда, в начало.
— Еда для тебя там была невкусная, кроме борща, естественно. — усмехнулся. — Спать ты не хотела, с детьми не дружила. Ну, мы решили, что лучше с нами, чем там.
Они проходили мимо знакомых по виду, но уже забытых домов. Майя смотрела на балконы, в окна, на выцветшие таблички с номерами. Где-то внутри что-то дрогнуло — вроде бы тепло, но немного глухо, как эхо.
— А вот тут ты на велосипеде врезалась в лавку, — продолжил Алексей, кивая на старую скамейку у подъезда. — Расплакалась, но виноватой всё равно сделала лавку. Говорила, «она специально».
Майя усмехнулась.
— Ну, логично же.
— Очень. — он улыбнулся в ответ. — Тогда тебе было лет пять.
— А ты помнишь всё это? — спросила она после паузы.
— Почти всё. Мне это легче, чем забыть.
И снова шаги, и снова тишина. Лёгкий ветерок поднял пыль с дороги. Где-то вдалеке лаяла собака, пахло асфальтом и выпечкой из ближайшего магазина.
Майя посмотрела на небо, где облака расплывались в бледном свете.
— Кажется, я многое упустила. Или потеряла.
Алексей хотел ответить, но передумал.
Они вышли на аллею. Здесь всё было немного живее: по вымощенной плитке катались дети на самокатах, кто-то выгуливал лохматую собаку, скамейки заняли пары, а воздух был наполнен запахом сиропа, нагретого солнцем асфальта и слабого шума разговоров. Лето в городе — настоящее, простое, без изысков, но почему-то по-своему уютное.
— Сладкую вату не хочешь? — неожиданно предложил Алексей, указав на небольшой ларёк с неоновой вывеской, где женщина в розовом фартуке ловко накручивала разноцветные шары на палочки.
— Хочу, — кивнула Майя, как будто ей на секунду стало семь.
Дождавшись очереди, она взяла в руки огромную розовую сладость — лёгкую, как облако, и почти такую же хрупкую. Захотелось рассмеяться от того, как неестественно она смотрится в её руках, почти как игрушка.
— По-моему, с момента как ты выросла, размер ваты тоже стал больше, — усмехнулся Алексей, отрывая себе небольшой кусочек, и Майя заметила, как его глаза на миг засветились чем-то простым — радостью, может, или памятью.
— Возможно, — она улыбнулась в ответ, наблюдая за ним — ища, кто он теперь. Тот же ли человек, что раньше? Или новый?
Прежде чем откусить, Майя сжала вату по центру, зажав её между губами и носом, словно делая усы. Та самая детская привычка — странная, дурацкая и абсолютно милая.
— Дай я тебя сфотографирую, можно? — Алексей уже доставал телефон, но остановился.
— Только если себе такие же сделаешь.
Он выдохнул, будто сдался, накрутил себе такие же розовые усы и встал рядом.
Клик.
Фотография: два человека, на фоне летней аллеи, с серьёзными лицами и розовыми сахарными усами. Время, хоть на миг, вернуло что-то забытое. Не семью — но возможность её почувствовать.
Время подбиралось к 22:30. После ужина в каком-то неприметном заведении у дома, они вернулись в квартиру. Душ — по очереди, тишина — по умолчанию. Разошлись по комнатам, каждый в свою тень.
Майя сидела на кровати, уставившись в экран телефона. Соня уже пожелала спокойной ночи и исчезла из сети. Стас не отвечал — то ли уснул, то ли связь в деревне, как всегда, дёрганая. Было... скучно. Не в смысле нечего делать, а будто не с кем рядом быть.
Решившись на странное для себя действие, она встала и пошла по коридору. Свет был выключен, но в гостиной — мягкое свечение лампы. Она заглянула и тихо, почти неожиданно, оказалась в дверном проёме.
— А что ты делаешь? — спросила она, и голос её прозвучал громче, чем хотелось. Алексей вздрогнул — не испугался, но удивился.
— Альбом нашёл, — сказал он, не поднимая глаз сразу. — Таких фотографий в основном семейном нет. Эти... другие.
Любопытство на секунду ожило в глазах Майи. Она прошла внутрь, бросила взгляд на отца, потом на фотоальбом. Села рядом, подложив под себя подушку, чтобы было мягче, и, как он, облокотилась спиной на низкий комод. Между ними лежала книга времени — с твёрдым тиснёным корешком и слегка пожелтевшими страницами.
Алексей неспешно перелистнул на самую первую страницу альбома. Фотография, которой открывался альбом, будто хранила в себе что-то важное. На снимке — он, молодой, с неровно подстриженными волосами, сидит на корточках в какой-то скромной комнате. Прислонив ухо к животу женщины, он улыбается широко и искренне. Женщина — Лилия. Мама Майи. Волосы, как всегда, собраны в высокий пучок, в глазах — лёгкая усталость, но и тепло, от которого не хотелось отводить взгляд.
— А... — хотела было спросить Майя, но Алексей опередил её, не отрывая глаз от изображения.
— Тут мы только узнали, что твоя мама беременна, — тихо, почти с нежностью произнёс он. — Это был странный вечер. Радость — как вспышка, и страх одновременно.
Он перевернул страницу.
На следующем снимке — совсем маленькая девочка. Белая маечка, крошечный бантик, короткие вьющиеся волосы, неукротимые и лохматые. Она сидит на кровати, укрыв ноги одеялом, явно только что проснулась. Прищуренные глаза, широкая улыбка и щёки, которые хотелось тискать.
— Вот тут тебе чуть больше года, — прокомментировал отец, сдержанно, но с гордостью.
— Бардак на голове не изменился, — усмехнулась Майя, наклоняясь ближе. — Прям стабильность в этом мире.
Они листали дальше. Детские ясли, поездка к морю, деревенская печка, на которой она сидит в старой футболке, рядом — Давид, двоюродный брат, старше её лет на семь, держащий в руках кошку и смеющийся в объектив.
И вдруг — что-то зацепило взгляд. Снимок: песочница, лето, солнце. Маленькая Майя стоит босиком, в руках яркое зелёное ведёрко, лицо — вся в улыбке. А рядом — другая девочка, почти одного роста, только светловолосая и стоящая спиной к камере.
— Это кто? — Майя ткнула пальцем в снимок.
Алексей прищурился.
— Не знаю... — пожал плечами. — Это мы ездили в Ангарск на шашлыки, ты тогда в песочнице нашла себе подружку. Помню, ты не хотела уезжать. Подожди...
Он открыл прозрачное окошко в альбоме, куда обычно складывали дубли или запасные снимки, и достал вторую фотографию, что была спрятана под предыдущей.
— Вот. — Алексей выпрямил фотографию.
На ней — четыре человека. Две женщины, сидящие на пледе: Лилия и незнакомая блондинка с серьёзным, немного усталым лицом. У каждой на коленях — ребёнок. Майя — в том же платье, в той же маечке, что и на предыдущем фото. И другая девочка, теперь лицом — с пушистыми светлыми волосами и хмурым выражением лица, будто обиделась, что её кто-то отвлёк.
Майя замерла, не сразу веря глазам.
— Это... — она медленно указала пальцем на женщину с девочкой. — Это Сонина мама. А рядом... Соня.
Она осторожно взяла фотографию в руки, будто она могла рассыпаться от любого резкого движения. Телефон оказался в её руках мгновенно. Щелчок камеры — и снимок остался в памяти уже и цифровой.
— Хочу показать ей, — почти шепчет Майя.
Алексей смотрел на неё с лёгким удивлением, но ничего не сказал. Только с короткой, едва заметной улыбкой взял фото обратно и аккуратно вернул его в альбом, как будто положил на полку не просто бумагу, а часть истории.
Долистав альбом до последней страницы, где под прозрачной плёнкой хранился снимок с какого-то утренника, Майя опустила взгляд. Внутри её что-то колебалось, будто два противоположных желания тянули в разные стороны. Но откладывать дальше не имело смысла.
— Пап?.. — прозвучало тихо, почти как шорох, будто она не была уверена, услышал ли он.
— Да? — отозвался Алексей, не отрываясь от фотографии, которую всё ещё держал в руках.
— Я хочу кое-что спросить... точнее... попросить, — её голос дрогнул, и она машинально поправила волосы, словно пытаясь прикрыться этим движением.
Алексей повернулся к ней полностью. В его взгляде не было раздражения — только ожидание и внимательность. И в этом внимании Майя почувствовала себя чуть меньше ростом.
— Я тебя слушаю.
Она сглотнула, постаравшись не опустить глаза, хотя и хотелось.
— Ангарск же недалеко от Иркутска... — начала она и сразу почувствовала, как губы становятся сухими. — Там живёт Соня.
Слова будто застревали в горле, и голос прозвучал так, словно она признавалась в чём-то неловком. Как будто в чём-то виновата. Она не знала, почему. Просто — знала, что этот разговор сложнее, чем кажется.
— Могу ли я съездить к ней? Чтобы ты меня отвёз. Ну... хотя бы на день.
Алексей замолчал. Его взгляд ушёл в сторону — в стену, в пустоту, в себя.
Внутри него словно что-то столкнулось. Долг и забота подсказывали: "разреши". Но было и другое — тёмное, неоформленное чувство. Не отказ. Не тревога. А что-то, что он прятал глубоко. Может, тень ревности к тому, что дочь стала взрослой и у неё — своя жизнь, своя привязанность. Может, обида на прошлое, в котором ему не хватило времени быть ближе. Или просто страх того, чего он не может назвать.
Он продолжал молчать.
Майя сидела, не дыша, не решаясь сказать больше. Пульс отстукивал где-то в горле, в висках. Она не умела просить — особенно его. Особенно о важном.
| ваши предположения, разрешит или нет?