ПОБЕГ
Десятое ноября. Это наш последний день в тюрьме. Бог не даст нам избавления, мы возьмем его сами. Сегодня ночью, после десяти, Крис совершит свое последнее ограбление. Наша мать посетила нас, но всего на несколько минут. Было ясно теперь, как мало болит у нее о нас сердце.
— Мы с Бартом уходим нынче вечером. Мне не хочется, но он настаивает. Знаете, он не понимает, почему я такая печальная.
Держу пари, он не понимает. Крис перекинул через плечо сумку из двух наволочек, чтобы было в чем нести тяжелые украшения. Он стоял в дверях и долго-долго смотрел на меня и Кэрри, прежде чем закрыть дверь и запереть нас внутри деревянным ключом. Он всегда так делал, ведь открытая дверь могла насторожить бабушку, если бы ей вздумалось проверить. Мы не могли слышать, как крался Крис по длинному и темному северному коридору, ведь стены были очень толстые, а пушистые ковры на стенах не пропускали звук.
Лежа бок о бок рядом с Кэрри, я обнимала ее, всеми силами желая защитить ее.
Если бы не этот сон, который рассказал мне, что Кори хорошо, что он под надежной защитой, как бы я плакала без него. Все сердце изболелось бы у меня за малыша, который называл меня мамой, когда был уверен, что старший брат не услышит. Он всегда так боялся, что Крис будет считать его маменькиным сынком, если поймет, как он скучает и нуждается в матери, что даже принял меня вместо нее. И хотя я говорила ему не раз, что Крис не будет смеяться или дразнить его, ведь Крису тоже очень нужна мама, так уж повелось с давних пор, все равно это был секрет — мой и его, а еще Кэрри.
— Он притворялся мужественным и убеждал себя в том, что ему не нужны ни мама, ни папа, хотя, конечно, они были ему нужны и даже очень.
Я прижимала Кэрри к себе крепко-крепко и клялась себе, что если у меня когда-нибудь будет ребенок или дети, то я всегда буду чувствовать, если я нужна им, и всегда исполню их желания. Я буду лучшей из матерей в этом мире.
Часы тянулись, как годы, а Крис все еще не возвращался из своего последнего набега в великолепные апартаменты нашей матери. Что могло задержать его?
Встревоженная и несчастная я дрожала от страха, воображая всевозможные катастрофы, которые могли произойти с ним.
БартУинслоу... подозрительный муж... он поймал Криса! Вызвал полицию! Криса бросили в тюрьму! А мама должно быть стояла рядом и изображала некоторый шок и малодушное удивление по поводу того, что кто-то осмелился обокрасть ее. О, нет, нет, конечно, у нее нет сына. Всем известно, что она бездетна благодаря небесам. Разве кто-нибудь видел ее с ребенком? Она не знает этого белокурого молодого человека, который так на нее похож.
В конце концов мало ли у нее племянников, а вор есть вор, если даже он твой родственник, подумаешь, седьмая вода на киселе!
А бабушка! Если она поймает его, ему грозит самое жестокое наказание.
Рассвет наступил быстро, тусклый, неясный. Звонко запели петухи.
Солнце как бы нехотя поднималось над горизонтом. Скоро будет уже слишком поздно, мы не сможем уйти незамеченными. Утренний поезд останавливается у депо, и нам нужно уйти за несколько часов до того, как бабушка откроет комнату и обнаружит наше исчезновение. Объявит ли она розыск? Заявит ли она в полицию? А может быть она, что вероятнее всего, разрешит нам уйти, радуясь, что наконец от нас избавилась?
Совсем отчаявшись, я поднялась по ступенькам на чердак посмотреть на волю. Туманный, холодный день. На прошлой неделе снег уже лежал кое-где на пастбищах. Серый, таинственный день. Непохоже было, что он принесет нам радость и свободу. Я снова услышала петушиное кукареканье; оно глухо доносилось издалека, но я помолилась про себя, чтобы Крис, где бы он ни находился и что бы он ни делал, услышал его тоже и поспешил обратно.
Я помню, ах как хорошо я помню это холодное хмурое утро. Крис наконец вернулся, крадучись, в нашу комнату. Прикорнув рядом с Кэрри, я дремала на грани сна и моментально вскочила, когда открылась дверь.
Я лежала полностью одетая, готовая на выход, даже в своих мимолетных снах ожидая Криса, который придет и спасет всех нас.
Стоя в дверях, Крис заколебался, глаза его смотрели на меня. Затем он направился ко мне не так быстро, как следовало ожидать. Все, что я могла в тот момент — посмотреть на две вложенные одна в другую наволочки у него в руках — они были плоские! Похоже, они пусты!
— Где драгоценности? — закричала я. — Почему ты пропадал так долго? Посмотри в окно, солнце уже встает! Мы никак не успеем на поезд! — Голос мой невольно приобрел гневные интонации. — Опять изображаешь из себя рыцаря? Так вот почему ты явился без мамочкиных изысканных ценностей!
К этому времени он уже достиг кровати и стоял с этими дурацкими пустыми наволочками в руках.
— Пропали, — сказал он уныло. — Все драгоценности пропали.
— Пропали? — я задала этот вопрос издевательским тоном, уверенная, что он лжет, просто он не захотел взять то, что так дорого его обожаемой мамочке. Но затем я взглянула повнимательнее ему в глаза.
— Пропали? Крис, но драгоценности всегда были на месте. Да что с тобой случилось, в конце концов, почему ты такой странный?
Он опустился на колени у кровати, слабый и безвольный, как будто его тело было без костей, голова его упала, и он уткнулся лицом в мою грудь. Он разрыдался! Боже милостивый! Что же случилось? Почему он плачет? Было так ужасно слышать, как плачет мужчина, а я думала теперь о нем, как о мужчине, не как о мальчике.
Я обняла его, мои руки гладили его волосы, щеки, руки, спину. Затем я поцеловала его. Я старалась изо всех сил, мне надо было узнать, что же такое ужасное произошло. Я делала это так, как когда-то делала наша мать, стараясь успокоить его и интуитивно не опасаясь ничего большего с его стороны, просто лаская его ради утешения.
В самом-то деле должна же была я заставить его рассказать все, объяснить.
Он справился с рыданиями и заглушил их. Он вытер слезы и лицо краем простыни. Затем он повернул голову так, что мог видеть эти ужасные картины, изображающие ад и его мучения.
Он начал говорить непонятно, бессвязно, часто останавливаясь от подступающих рыданий.
Итак, он рассказал мне все, стоя на коленях у моей кровати. Я держала его за руки — они дрожали, дрожало его тело, его голубые глаза потемнели, из них ушла жизнь.
Все это должно было предупредить меня, что я услышу нечто ужасное. Но как бы я ни была предупреждена, я не была все же готова услышать то, что я услышала.
— Ну, — начал он, тяжело дыша, — я почувствовал, что что-то изменилось в ту же секунду, как вступил в ее комнату. Я не включал свет, просто посветил фонариком и не поверил сам себе!
Ирония судьбы... ну почему мы пустились в бега так поздно! Какой ужас, какая несправедливость! Они ушли, Кэти, мама и ее муж ушли! Они ушли не на вечеринку по соседству, по-настоящему ушли! Они взяли с собой все мелочи, которые принадлежали лично им в этой комнате: забрали безделушки с комода и все с туалетного столика — ни кремов, ни лосьонов, ни пудры, ни духов — все, все исчезло. Ничего не осталось на ее столике Это совершенно свело меня с ума, я принялся бегать, как безумный, роясь везде, выдвигая ящики, обыскивая их, я надеялся найти что-нибудь ценное, что мы могли бы заложить... и я не нашел ничего! О-о, они хорошо поработали, не оставили ничего, ни одной фарфоровой коробочки, даже ни одного из их тяжелых пресс-папье венецианского стекла, которые стоят целое состояние. Я побежал в гардеробную и поспешно пооткрывал все ящики. Да, конечно, она оставила несколько вещей, но они не представляли ценности ни для нас, ни для кого другого: помада, крем и прочая ерунда вроде этого. Затем я открыл тот особый потайной ящичек, помнишь, она говорила нам о нем давным-давно, она не думала тогда о том, что мы можем обокрасть ее. Я вытащил этот ящичек полностью, так было нужно, и поставил его на пол. Затем нащупал на задней стенке крошечные кнопочки кода, надо было набрать определенную комбинацию чисел. Я знал эту комбинацию — день ее рождения, всякую другую она бы забыла! Помнишь, как она смеялась, когда рассказывала нам про это?
Тайник открылся, и вот в бархатных ячейках, где раньше лежали дюжины колец, теперь ничего не было, ни одного кольца! И все браслеты, ожерелья и серьги, все до последней вещи исчезло, Кэти, даже диадема, которую ты примеряла. Ох, ей-Богу, тебе не понять, что я почувствовал. Сколько раз ты умоляла меня взять хоть одно маленькое колечко, а я не брал, я все еще верил ей!
— Не плачь больше, Крис, не плачь, — умоляла я его, чувствуя, что он готов разрыдаться. Он склонился снова ко мне на грудь. — Ты же не мог знать, что она исчезнет, да еще так скоро после смерти Кори.
Да, долго она горевала, нечего сказать, — произнес он с горечью, и мои пальцы погрузились в его волосы.
— Правда, Кэти, — продолжал он. — Я совсем потерял голову. Я бегал от шкафа к шкафу, выбрасывая все зимние вещи, и скоро обнаружил, что летняя одежда вся исчезла, вместе с двумя их прекрасными чемоданами. Я опустошил все обувные коробки, вытряхнул все ящики и искал повсюду жестянку, где он хранил монеты, но он и ее забрал, а может, перепрятал получше. Я перерыл все и вся, правда, как помешанный. Я даже решился взять одну из этих огромных ламп, но я приподнял ее: она весила тонну. Она оставила свои норковые манто, я подумал, не прихватить ли одно, но вспомнил, что ты мерила их, и они были тебе велики. Там, на воле, покажется странным, что несовершеннолетняя девушка разгуливает в норковом манто, которое ей велико. Меховые палантины исчезли. А длинные пальто были такие большие, что одно из них могло целиком заполнить весь наш чемодан, и не останется места для наших вещей, для картин, которые я мог бы продать, а ведь нам нужнее все-таки одежда. Я готов был волосы на себе рвать, ей-Богу, я отчаялся найти хоть что-то ценное, а как мы обойдемся без денег? Ты знаешь, когда я стоял там, посреди ее комнаты и думал о нашем положении и о плохом здоровье Кэрри, мне было, черт возьми, абсолютно все равно, стану ли я врачом или нет. Все, что я хотел, это выбраться отсюда!
Когда я уже совсем отчаялся найти что-нибудь, я заглянул в нижний ящик ночной тумбочки. Я никогда не проверял его раньше. Кэти, в нем была оправленная в серебро фотография нашего отца, их брачное свидетельство и маленький зеленый бархатный ящичек. Кэти, внутри этого ящичка были два кольца нашей матери — обручальное и с бриллиантом, которое подарил ей отец в день помолвки. Как тяжело думать, что она забрала все, а его фотографию бросила за ненадобностью так же, как и подаренные им кольца. А затем странная мысль мелькнула в моем мозгу. Может быть, она знала, кто ворует деньги из ее комнаты и оставила эти вещи намеренно!
— Нет, — я с насмешкой отмела эту его мысль, ведь она предполагала в ней некоторые человеческие достоинства. Она просто о нем и не вспомнила
— ведь у нее есть Барт.
— Несмотря ни на что, я был благодарен судьбе, что нашел хоть что-то. Так что мешок не так пуст, как может показаться. У нас есть папина фотография и ее кольца, но только в случае самого ужасного, крайнего кризиса я решусь заложить эти вещи.
Я услышала предупреждение в его голосе, но не столь искреннее, как можно было ожидать. Как будто он играл самого себя — прежнего доверчивого Кристофера Долла, который во всем и в каждом видит только хорошее.
— Продолжай, что случилось дальше? Он отсутствовал всю ночь, значит, он не рассказал мне и половины всего, что с ним случилось.
— Раз я не смог ограбить нашу мать, я счел нужным пойти и ограбить нашу бабушку.
«О, Боже мой», — подумала я. Он этого не сделал... не смог. А какая это была бы идеальная месть!
— Ты же знаешь, у нее полно драгоценностей, столько колец на пальцах и эта чертова бриллиантовая брошь, которую она всю жизнь носила изо дня в день, как униформу, плюс те бриллианты и рубины, что мы видели на ней в Рождественскую ночь. Итак, я потихоньку спустился вниз по длинным темным коридорам и на цыпочках подошел прямо к ее закрытой двери.
Ох, какие нервы надо иметь, я бы никогда...
— Тоненькая полоска света виднелась из-под двери, и я понял, что она еще не спит. Мне стало горько. Ну почему она не спит? И при всех сложившихся обстоятельствах этот свет странно подействовал на меня — я сделал самую дурацкую вещь на свете, а может быть ты назвала бы это «дерзостью», ведь ты собираешься стать женщиной слова, а не женщиной дела, как была до сих пор.
— Крис! Не отвлекайся! Давай! Говори, что за безумную вещь ты там сделал. Если бы я была на твоем месте, я бы просто повернулась и пошла бы назад, прямо сюда!
— Но я — это не ты, Катерина Долл, я — это я... Я очень осторожно легонечко приоткрыл дверь, приоткрыл маленькую щелочку, а сам боялся все время, что дверь скрипнет или треснет, тогда придется удирать. Но петли были хорошо смазаны, и я приложил глаз к щели, не опасаясь, что она подозревает что-нибудь, и заглянул внутрь.
— Ты увидел ее голую! — перебила я.
— Нет, — нетерпеливо отмахнулся он, — я не увидел ее голой, чему я несказанно рад. Она полусидела в кровати, под одеялами, в ночной рубашке с длинными рукавами из какого-то плотного материала, с воротничком, и она была спереди застегнута на все пуговицы до самой талии. Но все-таки я увидел ее отчасти голой. Ты помнишь ее волосы стального цвета, которые мы так ненавидели? Их НЕ БЫЛО у нее на голове! Они были косо надеты на болванку, которая стояла рядом с ней на ночной тумбочке, как будто она хотела, чтоб они были под рукой в случае ночной тревоги.
— Это парик? — я была в полнейшем изумлении, хотя мне следовало бы догадаться. Любой, кто так зачесывает волосы назад, рано или поздно станет лысым.
— Ну да, она носила парик, могу поклясться, и тогда, на Рождество, она тоже была в парике. Те волосы, что еще остались у нее на голове, они редкие и бело-желтые, а местами виднеются широкие розовые плешины совсем без волос, там только как бы детский пушок.
На кончик ее длинного носа сползли очки, совсем без оправы, а ты ведь знаешь, мы никогда не видели ее в очках. Тонкие губы были сурово сжаты, а глаза перебегали по строчкам большой черной книги, которую она держала
— Библии, конечно. Так она сидела и читала должно быть о проститутках и прочих смертных грехах, что еще могло придать ее лицу такое ужасное выражение? Я смотрел на нее и понимал, что сейчас ничего не смогу у нее украсть. Но вот она отложила Библию, заложив страницу открыткой, затем положила Библию на ночную тумбочку, слезла с кровати и встала на колени рядом с ней. Она склонила голову, сложила ладони под подбородком, совсем как мы, и принялась молча молиться. Эти молитвы были бесконечны! Затем она сказала вслух, «Прости меня, Господи, за все грехи мои. Я всегда делала то, что считала нужным, и если я ошибалась, поверь, пожалуйста, я думала, что поступаю правильно. Да будет воля твоя. Аминь». Она взобралась обратно на кровать и потянулась, чтобы выключить лампу. Я стоял и не знал, что делать. Я просто не мог вернуться к тебе с пустыми руками, потому что я решил, что мы никогда не заложим кольца, которые наш отец подарил нашей матери.
Он продолжал, и теперь его руки были в моих волосах, обхватывая мою голову.
— Я пошел в главную ротонду, где был коридорчик рядом с лестницей, и отыскал комнату нашего деда. Я не знал, хватит ли у меня решимости и нервов, чтобы открыть его дверь и оказаться лицом к лицу с человеком, который постоянно лежал при смерти, год за годом.
Но мне оставался только этот шанс, и я должен был использовать его. Сделаю, что смогу. Я спустился вниз бесшумно, как настоящий вор, со своим мешком из наволочек. Я увидел богатые комнаты, такие прекрасные и великолепные, что я спрашивал себя, как ты когда-то, а каково это вырасти в таком доме? Интересно знать, как себя чувствуешь, когда твои желания всегда готовы исполнить многочисленные слуги, и ты обеспечен всем необходимым с головы до ног. Ах, Кэти, это прекрасный дом, а мебель, должно быть, доставлена туда из каких-нибудь дворцов. Она кажется слишком хрупкой, чтобы на ней сидеть, и слишком нарядной, чтобы чувствовать себя удобно. Всюду были подлинные живописные полотна, я их узнавал, и скульптуры, и бюсты многие на пьедесталах, и богатые персидские восточные ковры. И, конечно, я знал, как пройти в библиотеку, ведь ты задавала нам столько этих проклятых вопросов.
И знаешь что, Кэти? Теперь я рад, будь сам я проклят, что ты их задавала, иначе я мог бы легко заблудиться: там было столько ответвлений вправо и влево от центрального хода.
Но я легко попал в библиотеку: в длинную, темную, действительно необъятных размеров комнату. Там было тихо, как в могиле. Потолок был, должно быть, двадцати футов высотой. Полки были вдоль всех стен от пола до потолка, и была небольшая железная лесенка с балкончиком, чтобы подниматься на второй уровень. А на нижнем уровне имелись две деревянные лесенки на колесиках, которые можно было приставить куда угодно. Никогда раньше я не думал, что столько книг может быть в частном доме. Нечего удивляться, что никто не замечал пропажи тех книг, что мама приносила нам, хотя, когда я пригляделся попристальнее, заметил бреши в длинных рядах кожаных, с золотым тиснением, с прекрасными переплетами книг, как будто выпали зубы. Там был и письменный стол, темного дерева, очень массивный, он, должно быть, весил тонну. За ним стояло высокое кресло с кожаным сидением, я словно видел в нем нашего деда: он раздавал приказы налево и направо и звонил по телефону — там было шесть телефонов, Кэти, шесть!
Хотя я их проверил, думая, что может быть придется воспользоваться ими, оказалось, что все они отключены. Слева от стола тянулся длинный ряд высоких узких окон, выходящих в собственный сад — поистине эффектное зрелище, особенно ночью!
Мебель красного дерева была отделана каким-то необыкновенным способом и выглядела прекрасно. Два очень длинных, мягких дивана золотисто-коричневого цвета были отодвинуты от стен на три фута, так что за ними можно было спрятаться. Кресла были расставлены у камина, и конечно, там была целая куча столиков и стульев, и всяких штуковин, о которые можно споткнуться, чертова уйма безделушек.
Я вздыхала, выслушивая столько всякой всячины, которую ему надо было мне высказать, и тем не менее все время была настороже, ожидая какой-то ужасной новости, как ожидают, когда ударит занесенный над тобой нож.
— Я подумал, вдруг деньги спрятаны в этом столе. Я посветил фонариком и выдвинул каждый ящик. Они все были не заперты. И неудивительно, ведь все они были пусты, абсолютно пусты! Вот это мне непонятно, зачем нужен стол, если он пуст? Важные бумаги хранятся в подвалах банка, под надежным замком — нельзя же оставлять их запертыми в ящике стола — любой мало-мальски сообразительный вор в два счета взломает его. Но все эти пустые ящики без ластиков, без скрепок, ручек и карандашей, без блокнотов и всякой другой подобной мелочи, на что еще нужен письменный стол? Ты знаешь, какие только подозрения и мысли мелькали в моей голове. И вот тут я наконец решился. Я видел, глядя через всю длинную библиотеку, дверь в комнату деда. Я медленно прошел этот путь. Наконец-то я увижу его... увижу лицом к лицу этого ненавистного деда, который был нам также наполовину дядей.
Я рисовал себе нашу встречу. Он в кровати, больной, но все такой же суровый и неумолимый, как лед. Я пинком открою дверь, включу свет, и он увидит меня. Он откроет рот от изумления. Он узнает меня... он должен понять, кто я, с первого же взгляда. И я скажу: «Вот я, дедушка, тот внук, который родился вопреки вашему желанию. Наверху, в северном крыле, в запертой комнате — мои две сестры. Когда-то у меня был и младший брат, но сейчас он умер, и это вы помогли убить его!» Все это было у меня в голове, хотя я сомневался, что смогу сказать такое на самом деле. Хотя ты, без сомнения, выкрикнула бы все это ему в лицо, да и Кэрри, если бы у нее нашлись слова. Однако может быть я бы и высказал все это просто ради удовольствия увидеть, как он содрогнется, а может, он выразил бы сожаление, или горе, или раскаяние... или, что более вероятно, свирепое негодование по поводу того, что мы все-таки существуем! Я знал это, но я не мог больше оставаться ни минуты в заключении, глядя, как Кэрри уходит от нас вслед за Кори!
Я затаила дыхание. Ох, что за нервы у него, встретиться лицом к лицу с этим ненавистным дедом, даже если он лежит на смертном одре и крепкий медный гроб все еще ждет его. Я ждала, затаив дыхание, что же будет дальше.
— Я повернул дверную ручку очень осторожно, рассчитывая на внезапность своего появления, но тут мне стало стыдно за свою робость, и я подумал, что надо действовать напролом — я пинком открыл эту дверь!
Было так чертовски темно в этой комнате, что я ничего не видел. И я не хотел зажигать фонарик. Но, пошарив по стенам в поисках выключателя, я ничего не нашел. Тогда я направил фонарик прямо перед собой и увидел больничную, покрашенную в белый цвет кровать. Я смотрел и смотрел, но увидел совсем не то, что ожидал — свернутый матрас в бело-голубую полоску. Пустая кровать, пустая комната. Никакого умирающего дедушки, испускающего дух и подсоединенного к хитроумным машинам, которые поддерживают в нем жизнь — это было как удар в живот, Кэти, не увидеть его в тот момент, когда я был готов к встрече с ним.
В углу, неподалеку от кровати, стояла трость, с которой он ходил на прогулку, а рядом с ней то сверкающее кресло-каталка, в котором мы его видели. Оно выглядело, как новое, должно быть, он не часто им пользовался. Там был только один предмет меблировки помимо двух стульев
— простой комод, и на нем ни единого предмета. Эта комната была так же аккуратно прибрана, как и покинутые мамой аппартаменты, но это была простая, скромная комната с крашеными панельными стенами. И эта комната, где болел и мучился наш дед, выглядела так, как будто ею давным-давно не пользовались. Воздух был застоявшийся, затхлый. Пыль на комоде. Я обежал комнату в поисках чего-нибудь ценного, что могло бы нам пригодиться. Ничего — опять ничего!
Я был настолько разочарован, раздосадован, что направился обратно в библиотеку и снял со стены тот самый пейзаж, за которым, как говорила нам мама, скрывался потайной сейф.
Ну ты же знаешь, сколько раз мы смотрели по телевизору, как воры открывают стенные сейфы. Это казалось мне делом нехитрым, если знаешь, как к нему приступить. Все, что нужно — это приложить ухо к наборному механизму и поворачивать его медленно-медленно, в то же время слушая предательские щелчки... и считая их, так я думал. Тогда тебе станут известны цифры, ты наберешь правильную комбинацию и — оп-ля! Сейф откроется! Я перебила:
— Наш дед — почему его не было на кровати? Но он продолжал, как будто не слышал меня:
— И вот я стал прислушиваться, и я услышал щелчки. И я подумал, вдруг мне удастся открыть сейф, а что если он тоже окажется пустым? И знаешь, что случилось, Кэти? Я услышал-таки эти предательские щелчки, по которым можно было вычислить комбинацию цифр — щелк, щелк! Но я не успел их сосчитать! Тем не менее я принялся крутить диск замка, надеясь, что просто по счастливой случайности наберу цифры в правильной последовательности. Но дверца сейфа не открывалась. Я слышал щелчки, но я ничего не понимал. Энциклопедия не может научить, как стать хорошим вором — это должно произойти естественным путем. Тогда я огляделся в поисках чего-нибудь длинного и тонкого, чтобы засунуть в замок и оттянуть пружину, может быть, тогда дверца откроется. Кэти, в этот момент я услышал шаги!
— О, проклятье, — ругнулась я, расстроившись за него.
— Правда-правда! Я быстро нырнул под один из диванов и лег плашмя на живот, и тут я вспомнил, что оставил фонарик у деда в комнатке.
— О, Боже ты мой!
— Да-да! Я решил, что моя песенка спета, но продолжал лежать, совершенно тихо и неподвижно. И вот в библиотеку вошли мужчина и женщина. Она заговорила первая приятным девичьим голоском.
— Джон, — сказала она. — Клянусь, мне не послышалось! Я и вправду слышала какой-то шум в этой комнате.
— Вечно тебе слышится что-то, — проворчал грубый низкий голос. Это был Джон, лысый дворецкий.
И эта парочка, не переставая ссориться, осмотрела библиотеку, а затем маленькую спальню позади нее, и я, затаив дыхание, ждал, когда они обнаружат там мой фонарик, но по непонятной причине этого не случилось.
Я полагаю оттого, что Джон не смотрел ни на что, кроме женщины. Как раз когда я собирался вылезти и выбежать из библиотеки, они вернулись, и Господь надоумил их сесть на тот самый диван, под которым я прятался. Я положил голову на свои скрещенные руки, как бы собираясь вздремнуть, и. пред ставил себе, что ты, должно быть, дошла до предела, гадая, почему я все не возвращаюсь. Но поскольку я запер тебя, я не боялся, что ты пойдешь меня искать. Но хорошо, что я не заснул.
— Почему?
— Давай я буду рассказывать, как мне хочется, Кэти, ладно? «Ну вот, видишь», — сказал Джон, когда они вернулись в библиотеку и уселись на диван. «Говорил же я тебе, что никого нету ни там, ни здесь», — он сказал это весьма самодовольно. — «Правда, Ливви, ты чертовски нервная последнее время, просто портишь все удовольствие». — «Но, Джон, — сказала она, — я и вправду что-то слышала».
«Как я уже говорил, — ответил Джон, — тебе вечно слышится то, чего нет. Черт подери, только сегодня утром ты говорила, что мыши чересчур расшумелись на чердаке». Джон издал смешок, длинный и мягкий смешок, и, должно быть, сделал что-то, что заставило эту хорошенькую девушку глупо захихикать, и если она и протестовала, то весьма слабо. Затем Джон снова пробормотал: «Эта старая сука поубивает всех маленьких мышек на чердаке. Она носит им наверх еду в продуктовой корзине... столько еды, что можно убить целые полчища мышей, не меньше, чем германская армия».
Вы знаете, я слышала, как Крис сказал это, и все равно не поняла ничего, настолько я была все еще глупа, невинна и доверчива.
Крис прочистил горло и продолжал:
— У меня в животе возникло странное ощущение, а сердце так забилось, что я боялся, как бы не услышала парочка на диване.
«Ну да, — сказала Ливви, — она такая несправедливая, жестокая старуха, и сказать по правде, старик хозяин мне всегда нравился больше — он по крайней мере умел улыбаться. А она — она не умеет. Снова и снова, когда я прихожу сюда прибираться, я вижу ее в ЕГО комнате... она просто стоит и любуется на его пустую кровать, и улыбается этой странной, натянутой улыбкой. Я считаю, она в восторге от того, что он умер, что она пережила его и теперь свободна, и никто не сидит у нее на шее, и не говорит ей: делай то, не делай это, а ну, попрыгай по моему приказу. Боже, порой я удивляюсь, как они могли выносить друг друга. Но вот теперь он умер, и ей достались его деньги».
«Да нет, конечно, она получила кое-что, — сказал Джон. — Но это были ее собственные деньги, которые ей оставила ее семья. Ее дочь — вот кто получил все миллионы старого Малькольма Нила Фоксворта».
«Ну, — сказала Ливви. — Этой старой ведьме больше и не нужно. Не надо осуждать старика за то, что он оставил свое огромное состояние дочери. И то сказать, мало ли она натерпелась от него, он связал ее по рукам и ногам, в то время как у него было полно сиделок, чтобы ухаживать за ним. А он все ее требовал, распустив слюни. Зато теперь она свободна, богата, и муж у нее такой молодой и привлекательный, да и сама она еще молода и красива, и у нее куча денег. Интересно, что бы я чувствовала на ее месте? Некоторым людям всегда везет. А я, у меня ничегошеньки-то нет...»
«А я-то, Ливви, моя милая? У тебя есть я, по крайней мере, пока не подвернулось другое хорошенькое личико».
— А я все это время был там, за диваном, слушая все это и чувствуя, что совсем оцепенел. Я был в шоке. Я чувствовал, что меня сейчас вырвет, но я лежал тихо и слушал о чем продолжает болтать эта парочка на диване. Мне так хотелось встать и со всех ног побежать к тебе и Кэрри и забрать вас отсюда, пока не поздно.
Но я был там, как в ловушке. Если бы я пошевелился, они заметили бы меня. А этот Джон, он же был родня нашей бабке... какой-то троюродный кузен, мама говорила... я не думаю, чтобы троюродное родство могло иметь какое-то значение, тем не менее Джон был доверенным лицом нашей бабушки, иначе она бы не допустила его до такой вольности, как свободное пользование ее автомобилями. Ты видела его, Кэти, такой лысый, он носит ливрею.
Конечно, я знала, кого он имеет в виду, но я не могла ничего сказать и лежала молча, в свою очередь оцепенев от шока.
— И вот, — монотонно и безжизненно продолжал Крис, чтобы не показать, как он обескуражен, удивлен и напуган, — пока я лежал за диваном, положив голову на руки и закрыв глаза, стараясь унять свое так громко бьющееся сердце, Джон и горничная занялись друг с другом чем-то серьезным. Я мог догадаться по их движениям, что они раздевают друг друга, сперва он, а потом она.
— Они раздевали друг друга? — переспросила я. — Она в самом деле помогала ему снять одежду?
— Мне так послышалось, — равнодушно сказал он.
— Она не кричала и не сопротивлялась?
— Ха, да нисколько. Она была полностью за! И ей-Богу, как долго они этим занимались! И какой шум они подняли, Кэти, ты не поверишь. Она стонала и вскрикивала, тяжело дышала и задыхалась, а он хрюкал, как жирная свинья. Но я догадываюсь, что он неплохо с этим справился, под конец она завопила как сумасшедшая. А когда они кончили, то лежали и курили сигареты, болтая обо всем, что происходит в доме, и поверь мне, им была известна каждая мелочь. А затем они занялись любовью во второй раз.
— Дважды за ночь?
— Это вполне возможно.
— Крис, почему твой голос звучит так странно? Он колебался, отодвинувшись слегка и изучая мое лицо.
— Кэти, ты что, не слушала? Я пережил такую боль, рассказывая тебе все, как было. А ты не слышала? Не слышала? Да нет, конечно, я все слышала. Он слишком долго не мог решиться похитить мамин запас драгоценностей. Надо было ему давным-давно брать понемножку, как я его просила.
Значит, мама и ее муж отбыли в очередную поездку. Ну и что за новость? Да они все время приезжали и уезжали. Они готовы были в любой момент сбежать из этого дома, и за это их нельзя винить. Разве и мы не собирались сделать то же самое?
Я подняла брови и вопросительно уставилась на Криса. Очевидно, он что-то мне не сказал. Он все еще защищал ее, он все еще любит ее.
— Кэти, — начал он, голос его срывался и дрожал.
— Все в порядке, Крис. Я не упрекаю тебя ни в чем. Так значит, наша дорогая, милая, добрая любящая мамочка и ее прекрасный молодой муженек отбыли на очередные каникулы, прихватив с собой все драгоценности. Ничего! Мы все равно удерем!
Прощай безопасность за запертой дверью! Мы все равно удерем! Мы будем работать, мы найдем способ прокормиться и платить докторам за лечение Кэрри. Ни пропажа драгоценностей, ни бездушие нашей матери, которая снова бросила нас, ничего нам не сказав, — все это ничего не значит.
Но теперь мы уже привыкли к этому отвратительному, грубому легкомысленному равнодушию. К ЧЕМУ ЖЕ ТАК МНОГО СЛЕЗ, КРИС, К ЧЕМУ ТАК МНОГО?
— Кэти! — взорвался он, поворачивая свое залитое слезами лицо и глядя мне прямо в глаза. — Почему ты не слушаешь и ничего не говоришь? Где твои уши? Ты слышала, что я сказал? Наш дедушка умер! Он умер почти год тому назад!
Может быть, я действительно плохо слушала, недостаточно внимательно. Может быть, я не расслышала от того, что он был так потрясен. И вот наконец до меня дошло. Но если дедушка умер — это же потрясающе хорошая новость! Теперь мама получит наследство! Мы будем богаты! Она отопрет дверь и выпустит нас на свободу! Теперь нам вообще не надо никуда бежать.
Но вот нахлынули другие мысли, поток опустошающих вопросов — мама не сказала нам о том, что ее отец умер. Ведь она знала, какими невыносимо долгими были для нас эти годы ожидания, почему же она держала нас в неведении, заставляя по-прежнему ждать? Почему? Сбитая с толку, смущенная, я не знала, что мне делать: радоваться или горевать. Странный паралич сковал мои чувства.
— Кэти, — зашептал Крис, хотя я не могла понять, почему он говорит шепотом. Кэрри все равно не услышит. Она в другом мире, недоступном для нас. Кэрри находилась между жизнью и смертью, с каждой минутой все ближе приближаясь к Кори, ведь она ничего не ела, и ее оставляло желание жить, она не хотела жить без своей второй половинки. — Наша мать обманывала нас сознательно, Кэти! Ее отец умер, и несколько месяцев спустя его завещание было прочитано,, все равно она хранила молчание и оставляла нас здесь ждать и гнить. Девять месяцев назад мы все были бы на девять месяцев здоровее! Кори был бы сегодня жив, если бы мама выпустила нас отсюда в тот день, когда умер ее отец, или хотя бы в тот день, когда было прочитано завещание.
Сокрушенная, я падала в глубокий колодец предательства, который вырыла наша мать, чтобы утопить нас в нем. Я начала плакать.
— Прибереги слезы на будущее, — сказал Крис, а сам плакал тоже. — Ты еще не все слышала. Ты услышишь больше... гораздо больше и хуже.
— Больше? — Но что еще он мог мне сказать? Было доказано, что наша мать обманывала нас и лгала нам, она украла у нас нашу юность и убила Кори в погоне за богатством, которое она не собиралась делить со своими детьми, ведь она их больше не хотела и не любила. О, как хорошо она нам объяснила в тот вечер, когда она научила нас этой коротенькой молитве, которую надо произносить, когда ты несчастлив! Наверное, она знала или догадывалась, как часто она нам пригодится, чем все это кончится, и ЧТО сделает из нее ее отец.
Я повалилась Крису на руки и прижалась к его груди.
— Не говори мне ничего больше! Я достаточно слышала... не заставляй меня ненавидеть ее еще сильнее!
— Ненавидеть... ты даже еще не начала как следует понимать, что такое ненависть. Но прежде чем я расскажу тебе остальное, имей в виду, что мы покинем этот дом, несмотря ни на что. Мы отправимся во Флориду, как и планировали. Мы будем жить в солнечном краю и устроим свою жизнь как можно лучше. Ни одной минуты мы не будем стыдиться того, какие мы и что мы сделали, потому что то, что произошло между нами, не идет ни в какое сравнение с тем, что сделала наша мать.
Даже если ты умрешь прежде меня, я всегда буду помнить нашу жизнь здесь, наверху. Я всегда буду видеть, как мы танцевали на чердаке под этими бумажными цветами, ты такая грациозная, а я такой неуклюжий. Я всегда буду помнить запах этой пыли и гниющего дерева, запомню его, как запах роз и сладких духов, потому что без тебя мне будет пусто и одиноко. Это ты первая дала мне почувствовать, что такое любовь.
Конечно, мы изменимся. Мы выбросим все, что есть в нас плохого и сохраним все лучшее. Но сквозь огонь и воду мы пройдем вместе, крепко сплотившись, один за всех и все за одного. Мы вырастем, Кэти, физически, духовно и эмоционально. И не только это. Мы достигнем всех целей, которые мы поставили перед собой. Черт меня побери, если я не стану лучшим доктором, какого когда-либо знал этот мир, а по сравнению с тобой Павлова покажется неуклюжей деревенской девицей.
Я утомилась, слушая эти разговоры о любви и светлом будущем, когда мы все еще были за запертой дверью, и сама смерть лежала рядом со мной, свернувшись, как ребенок в утробе матери, и руки ее даже во сне были сложены в молитвенном жесте.
— Хорошо, Крис, ты мне дал передышку. Теперь я готова ко всему. И спасибо тебе, что ты все это сказал, и за то, что любишь меня. И я тебя никогда не разлюблю и всегда буду восхищена тобой. — Я быстро поцеловала его губы и попросила его рассказать дальше, нанести мне последний страшный удар.
Правда, Крис. Я знаю, ты должен сообщить мне нечто совершенно ужасное, так действуй. Поддерживай меня, как обещал, и я вынесу все, что ты мне скажешь.
Как молода я была. Никакого воображения и при этом такая самонадеянная смелость.
КОНЕЦ И НАЧАЛО
— Угадай, что она сказала мне, — так продолжил свой рассказ Крис. — Назови причину, по которой она не хотела, чтобы эту комнату убирали каждую последнюю пятницу месяца.
Как могла я угадать? Для этого надо было думать, как она. Я затрясла головой. Так давно уже слуги не заходили в эту комнату, что я успела позабыть те первые ужасные недели.
— Мыши, Кэти! — сказал Крис, его глаза смотрели холодно и сурово.
— МЫШИ! Сотни мышей на чердаке, это изобретение нашей бабушки... такие умные маленькие мышки, они пробирались вниз по ступенькам вплоть до второго этажа. Эти чертовы маленькие мышки вынудили ее запереть эту дверь, оставив в комнате еду, посыпанную мышьяком.
Я слушала и думала, что это чудесная, весьма правдоподобная история, чтобы удалить слуг. Ведь чердак БЫЛ полон мышей. И они ДЕЙСТВИТЕЛЬНО спускались по лестнице.
— Мышьяк белый, Кэти, он БЕЛЫЙ. Если его смешать с сахарной пудрой, горечь не будет чувствоваться.
Мой мозг наконец заработал!
Сахарная пудра на четырех пончиках, которые она приносила нам изо дня в день! По одному на каждого. В корзинке никогда не было трех пончиков!
— Но Крис, в этом нет никакого смысла. Зачем было бабушке травить нас понемногу? Почему не дать нам сразу достаточное количество, чтобы мы умерли немедленно, и не покончить с этим?
Его длинные пальцы пробрались сквозь мои волосы, он взял мою голову в свои ладони и сказал низким голосом:
— Вспомни тот старый фильм, что мы смотрели по телевизору. Помнишь, та хорошенькая женщина, что держала пансион для старых джентльменов — богатых, конечно, она завоевывала их доверие и внимание, и они подписывали завещания в ее пользу, а она каждый день скармливала им по маленькой порции мышьяка. Если ты принимаешь всего лишь по чуть-чуть мышьяка каждый день, он медленно поглощается твоим организмом. Каждый день жертва чувствует себя чуть-чуть хуже, но не слишком. Небольшая головная боль, желудочные расстройства, которые легко объяснимы и быстро проходят, поэтому когда жертва умирает, скажем, в больнице, она уже так истощена, анемична и у нее такая длинная история болезни: тут и сенная лихорадка, и простуды, и так далее. И доктора не подозревают отравления, особенно если у жертвы налицо все проявления пневмонии, или просто в силу ее преклонного возраста, как в том фильме.
— Кори! — вскричала я. — Кори умер от отравления мышьяком? Мама говорила, это пневмония свела его в могилу!
— Да разве не могла она сказать нам все, что угодно? Как узнать, говорила ли она правду? Может, она даже не возила его в больницу? А если возила, значит, доктора не заподозрили насильственной смерти, а иначе она была бы сейчас в тюрьме.
— Но, Крис, — возразила я. — Мама не позволила бы бабушке кормить нас ядом! Я знаю, как она хотела заполучить эти деньги, и знаю, что она не любила нас, как когда-то, но все равно, она никогда не согласилась бы убить нас.
Крис отвернулся.
— Хорошо, давай поставим опыт. Мы накормим мышонка Кори кусочком обсыпанного сахарной пудрой пончика.
Нет! Только не Микки, ведь он доверял нам и любил нас, мы не могли сделать это. Кори обожал своего серого мышонка.
— Крис, давай поймаем другую мышь — дикую, которая не доверяет нам.
— Ничего, Кэти, Микки уже старый, да к тому же хромой. Ты же знаешь, как трудно поймать живую мышь. Много ли их осталось в живых после того, как они откусили кусочек сыра в мышеловке? А если мы оставим его на свободе, Микки все равно не выживет, он теперь ручной и зависит от нас.
Но я планировала взять его с собой.
— Взгляни на это иначе, Кэти: Кори умер, а ведь он даже не начал еще жить. Если пончики не отравлены, Микки останется жив, и тогда мы возьмем его с собой, раз ты так настаиваешь. Но мы должны выяснить это, должны убедиться. Ради Кэрри, мы должны это знать наверняка. Посмотри на нее. Разве ты не видишь, что она тоже умирает? День за днем она приближается к могиле, и мы тоже.
На своих трех ножках он вприпрыжку подбежал к нам, волоча четвертую хромую. Наш милый серый мышонок, он доверчиво покусывал палец Криса, прежде чем укусить пончик. Он откусил маленький кусочек и съел его. Он так верил нам, ведь мы были его родители, его друзья. Больно было смотреть на это.
Он не умер сразу. Он стал медлительным, равнодушным, апатичным. Позднее, похоже, он ощутил приступ боли и запищал. Через несколько часов он лежал на спинке, окоченевший, холодный. Розовенькие пальчики скрючились. Маленькие черные бусинки глаз потухли и потускнели. Итак, теперь мы знали... были уверены. Это не Бог забрал у нас Кори.
— Мы положим мышонка в бумажный пакет, а также два оставшихся пончика, и отнесем это все в полицию, — нерешительно сказал Крис, избегая моего взгляда. — Ну вот, — сказал он и повернулся ко мне спиной.
— Крис, ты еще что-то скрываешь — что?
— Позднее... когда мы уйдем отсюда. Пока что я сказал все, что мог, и хорошо, что меня не стошнило. Мы уйдем отсюда завтра утром, — сказал он, а я не могла говорить. Он взял обе мои руки и нежно сжал их. — Как можно скорее мы должны доставить Кэрри к врачу — и самих себя тоже.
Такой длинный день надо было еще прожить. Мы все приготовили и ничего не оставалось другого делать, как смотреть и смотреть телевизор в последний раз. Кэрри в углу, а мы оба на разных кроватях, так мы сидели и смотрели нашу любимую мыльную оперу. Когда она закончилась, я сказала:
— Крис, люди из мыльных опер похожи на нас, они тоже редко выходят из дома. А когда выходят, то мы этого не видим, только слышим об этом. Они сидят, развалясь в своих гостиных, спальнях, кухнях, попивают кофе или стоя глотают мартини, но никогда, никогда не выходят на свежий воздух у нас на глазах. И даже если и происходит что-то хорошее, они никогда не думают, что это окончательно, всегда случается катастрофа и разбивает их надежды.
Тут я каким-то образом почувствовала, что в комнате есть еще кто-то. Я задохнулась. Бабушка. Что-то в ее позе, в ее жестоких, суровых серых каменных глазах подсказало мне, что она стоит так уже давно. Она заговорила, голос ее был холоден:
— Какими философами вы оба выросли здесь, запертые от всего мира. Вы думаете, что в шутку преувеличиваете, вынося свое суждение о жизни: нет, вы не преувеличиваете. Вы оценили ее правильно. Такова она и есть. Никогда ничего не случается так, как вы бы хотели. И в конце концов вы всегда остаетесь в дураках.
Крис и я смотрели на нее, дрожа от озноба. Спрятанное солнце едва показалось в ночи. Она сказала свое слово и вышла, заперев за собой дверь. Мы сели на свои отдельные кровати, а Кэрри ссутулилась в своем углу неподалеку.
— Кэти, напрасно ты так испугалась. Она просто старается снова покорить нас. Может быть, к ней жизнь и несправедлива, но это не значит, что МЫ обречены. Давай отправимся завтра в путь, без больших притязаний, но все же с маленькой надеждой на счастье. И тогда мы не пропадем.
Если маленького холмика счастья было достаточно для Криса, я только рада за него. Но мне после этих лет усилий, надежд, мечтаний, ожиданий, нужна была целая высокая гора. Холма было недостаточно. С этого дня я полагалась на саму себя, я сама распоряжалась своей жизнью. Ни судьба, ни Бог, ни даже Крис не будет отныне ни приказывать мне, ни руководить мною. Начиная с этого дня, принадлежу самой себе, делаю то, что хочу, когда хочу и отвечаю только перед самой собой. До сих пор я была узницей в тюрьме, пленницей чьей-то жадности. Я была предана, обманута, использована, отравлена... но все это позади.
Мне было около двенадцати, когда мама провела нас сквозь густой сосновый лес, в звездную и лунную ночь... как раз такой возраст, когда девочка становится женщиной, и за эти три года и почти пять месяцев я достигла зрелости. Я была старше, чем горы на воле. Мудрость чердака въелась в мои кости, проникла ко мне в мозг, впиталась в мою плоть.
В Библии говорится, как цитировал Крис в один незабываемый день, что есть время разбрасывать камни и собирать камни, обниматься и уклоняться от объятий. Есть время для всего. Я вычислила, что мое время для счастья должно быть совсем близко, прямо передо мною. Слишком долго мы откладывали его!
Где та хрупкая, золотоволосая дрезденская куколка, которой я была когда-то? Исчезла. Фарфор превратился в сталь — теперь я всегда добьюсь своего, неважно, кто или что встанет у меня на пути. Я перевела решительный взгляд на Кэрри, которая скрючилась в своем углу, опустив голову так низко, что длинные волосы закрывали ее лицо. Только восемь с половиной лет, а такая слабая и задыхается, словно старушка; она ничего не ест и не разговаривает. Не играет со своей куколкой из кукольного домика. Когда я спросила, не хочет ли она взять с собой одну из этих кукол, она даже не подняла головы. Но даже Кэрри с ее упрямым неповиновением не смогла расстроить меня сейчас. Не было никого на свете, кроме этого восьмилетнего существа, кто мог бы сопротивляться моей окрепшей воле.
Я направилась к ней и подняла ее, и хотя она слабо боролась со мной, ее попытки освободиться были напрасны. Я села за стол и стала запихивать пищу ей в рот, и заставляла глотать, когда она пыталась ее выплюнуть. Я поднесла стакан молока к ее губам и, хотя она сжала губы, я развела их и заставила ее проглотить молоко. Она закричала, что я несправедливая. Затем я отнесла ее в ванную, она снова сопротивлялась. Я вымыла шампунем ее волосы. Затем вытерла ее и надела на нее одну за другой несколько теплых вещей. Я и сама была так же одета.
А когда волосы у нее высохли, я стала расчесывать их щеткой, пока они не заблестели и не стали такими, какими им полагалось быть, только теперь они были тоньше и тусклее.
И все это долгое время ожидания я не спускала Кэрри с рук, нашептывая ей о наших с Крисом планах — о том, как счастливо мы будем жить в золотой, солнечной, сияющей Флориде.
Крис сидел в качалке, полностью одетый и лениво бренчал на гитаре Кори. «Танцуй, балерина, танцуй», — напевал он мягко, и голос его был вовсе неплох. Может быть, мы сможем работать музыкантами — трио — если Кэрри когда-нибудь достаточно поправится, чтобы иметь голос.
На руке у меня были золотые швейцарские часы — четырнадцать карат, они недешево стоили нашей матери, у Криса тоже были часы. Нельзя сказать, чтобы у нас не было ни гроша в кармане. У нас была ситара, и банджо, и фотоаппарат Криса, и его акварели, которые можно продать, и те кольца, что отец подарил нашей матери.
Сегодня утром к нам придет избавление. Но почему мне все время казалось, что я упустила из виду что-то очень важное? Вдруг до меня дошло! Кое-что мы с Крисом упустили из виду. Если бабушка могла открывать нашу дверь и стоять долго так тихо, что мы даже ее не замечали, может быть, она уже не раз проделывала это? А если так, ей могут быть известны наши планы! Она может принять свои собственные меры, чтобы предотвратить наш побег!
Я посмотрела на Криса, задаваясь вопросом, стоит ли ему это преподносить. Но нет, теперь он не будет сомневаться и искать причину, чтобы остаться, и я высказала свое предположение.
Он не выпустил гитару из рук, по крайней мере не выразил беспокойства.
— В ту минуту, как я ее увидел, эта мысль пришла мне в голову, — сказал он. Я знаю, она сильно доверяет этому своему дворецкому, Джону, и полагает, что он караулит нас внизу у лестницы и всегда сможет помешать нам уйти. Но пусть только попробует, ничто и никто не помешает нам уйти отсюда завтра рано утром.
Но мысли о бабушке и ее дворецком, который сторожит внизу у лестницы, не покидали меня и не давали мне покоя. Оставив спящую Кэрри на кровати, оставив Криса в кресле с его гитарой, я поднялась на чердак, чтобы попрощаться. Стоя прямо под свисающей с потолка лампочкой, я огляделась вокруг. Мои мысли потекли вспять к тому дню, когда мы поднялись сюда впервые: я видела как мы, все четверо, держась за руки, осматриваемся, подавленные грандиозностью этого чердака, призрачной мебелью и кучами пыльного барахла вокруг нас. Я видела, как Крис с риском для жизни забирается наверх, чтобы повесить пару качелей для Кори и Кэрри.
Я проскользнула в классную комнату, глядя на старые парты, за которыми близнецы учились читать и писать.
Я не взглянула только на старый, заляпанный краской и вонючий матрас. Я не представляла себе, как мы принимали на нем солнечные ванны. Теперь этот матрас мог разбудить во мне другие воспоминания.
Я посмотрела на старые цветы с блестящими сердцевинками и кривобокой улиткой, устрашающим червяком вползло ко мне в сердце воспоминание о том, какие знаки оставили мы с Крисом в лабиринтах и джунглях, где скитались наши души, о том, как я танце —. вала здесь от горя одна, всегда одна, и только Крис, стоя в тени, наблюдал за мною и разделял мою боль. И когда я вальсировала с Крисом, я превращала его в кого-то другого.
Он позвал со ступенек:
— Уже пора, Кэти!
Я быстро пробежала назад в классную комнату. На доске я написала очень большими буквами белым мелом:
«Мы жили на чердаке:
Кристофер, Кори, Кэрри и я.
Теперь нас только трое».
Я подписалась и поставила дату. В глубине души я знала, что духи нас четверых вытеснят из классной комнаты на чердаке духи всех других детей. Я оставила эту загадку тому, кто в будущем сможет ее отгадать.
Положив Микки и два отравленных пончика в бумажный пакет и спрятав его в карман Криса, мы открыли дверь нашей тюрьмы деревянным ключом в последний раз.
Мы будем драться не на жизнь, а на смерть, если бабушка и ее дворецкий будут внизу. Крис тащил два чемодана с нашей одеждой и всем необходимым, а через плечо он повесил банджо Кори и его гитару. Он вел нас по длинному сумрачному коридору к задней лестнице. Я несла полусонную Кэрри. Ее вес был лишь чуть-чуть побольше, чем тогда, когда мы подняли ее наверх по этим самым ступенькам три с лишним года назад. И чемоданы, которые нес мой брат, были те же самые, что погрузила мама давным-давно в ту ужасную ночь, когда мы были такими юными, такими любящими и доверчивыми.
Изнутри к нашей одежде были приколоты две маленькие сумочки с теми чеками и банкнотами, что мы успели стащить из маминой комнаты. Мы предусмотрительно разделили их поровну, на случай, если что-то непредвиденное разлучит нас с Крисом. Тогда ни один из нас не останется без денег. А Кэрри в любом случае будет с одним из нас, и мы о ней позаботимся. В двух чемоданах были и тяжелые монеты, также в двух мешочках. Мы разделили их по весу.
Мы оба с Крисом были порядком осведомлены о том, что ждет нас на воле. Мы не зря так много смотрели телевизор. Мы понимали, что мир бездушен и лжив, что там не место для невинных и наивных. Мы были молоды и уязвимы, слабые, полубольные, но мы не были ни наивными, ни невинными.
Сердце мое остановилось, пока Крис открывал входную дверь, я боялась, что в этот самый миг кто-нибудь остановит нас. Но он шагнул наружу и, улыбаясь, обернулся ко мне.
Снаружи было холодно. Тающий снег кучками лежал на земле. Очень скоро опять пойдет снег.
Серое небо над головой сказало нам об этом. Однако здесь не холоднее, чем на чердаке. Рыхлая земля пружинила под ногами. Странное ощущение после того, как столько лет ходишь только по твердым и ровным деревянным полам. Но чувства безопасности еще не было, ведь Джон мог пуститься в погоню... вернуть нас обратно, во всяком случае попытаться.
Подняв голову, мы вдохнули чистый, резкий горный воздух. Как будто глотнули искрящегося вина. До сих пор я несла Кэрри на руках. Теперь я поставила ее на землю.
Она неуверенно закачалась на подгибающихся ножках, оглядываясь вокруг, растерянная и ослепленная. Она принюхивалась, морща свой маленький покрасневший носик, и в конце концов чихнула. О-о-о, неужели она сразу же простудится?
— Кэти, — опять позвал Крис, — вам обоим надо поторопиться. У нас не так много времени и впереди очень длинный путь. Ты будешь нести Кэрри, когда она устанет.
Я поймала ее маленькую ладошку и потянула ее за собой.
— Дыши глубже, Кэрри. Прежде чем ты сама поймешь это, свежий воздух, хорошая пища и солнце сделают тебя снова здоровой и сильной.
Ее маленькое бледное личико поднялось ко мне: неужели это надежда наконец сверкнула в ее глазах?
— Мы идем к Кори?
Это был Первый вопрос, который она задала с того трагического дня, когда мы узнали, что Кори умер. Я посмотрела вниз на нее, осознавая всю глубину ее тоски по Кори. Я не могла сказать «нет». Не могла загасить этот проблеск надежды.
— Кори далеко-далеко отсюда. Разве ты не слышала, как я тебе рассказывала свой сон? Мне приснился папа в прекрасном саду. Разве ты не слышала, что Кори с ним, и папа заботится о нем. Они оба ждут нас, и когда-нибудь мы увидим их снова, но это будет еще не скоро, очень, очень не скоро.
— Но Кэти, — пожаловалась она, сдвинув свои светлые бровки. — Кори не будет счастлив в этом саду без меня. А если он вернется за нами, как он нас найдет?
Она сказала это так серьезно, что слезы навернулись мне на глаза. Я подняла ее и хотела понести, но она высвободилась, сопротивляясь, и пошла заплетающимися ногами, все время оборачиваясь на огромный дом, который мы покидали.
— Да нет же, Кэрри, пошли скорее! Кори смотрит на нас, он хочет, чтобы мы сбежали! Он сейчас стоит на коленях и молится, чтобы мы успели уйти далеко, прежде чем бабушка пошлет за нами погоню, он молится, чтобы нас не вернули и не заперли снова.
Оставляя неровные следы, мы догоняли Криса, который шел очень скорыми шагами. Я знала, что он ведет нас верным путем к тому самому железнодорожному полустанку, где была всего лишь жестяная крыша на четырех деревянных столбах, да зеленая расшатанная скамейка. Отблеск восходящего солнца показался из-за вершины горы, разогнав у подножия дымку утреннего тумана. Небо было уже бледно-розовым, когда мы подходили к полустанку.
— Кэти, давай скорее, — звал Крис, — если мы пропустим поезд, придется ждать до четырех часов!
О нет, Боже, мы никак не можем опоздать на этот поезд. Тогда бабушка наверняка успеет схватить нас.
Мы увидели почтовую тележку, а рядом с ней высокого человека с метлой, он охранял три мешка с почтой, лежащих на земле. Он снял кепку, открыв нашему взору свои очень рыжие волосы. Он нам сердечно улыбался.
— Ну, ребята, раненько вы поднялись, — приветствовал он нас бодро. — Собираетесь в Шарноттсвилль?
— Да-да, в Шарноттсвилль, — ответил Крис, с видимым облегчением опуская чемоданы на землю.
— Какую хорошенькую девочку вы везете, — сказал высокий почтовый служащий, сочувственно разглядывая Кэрри. — Но позвольте вам сказать, она выглядит плоховато.
— Она болела, — подтвердил Крис. — Но скоро ей будет лучше.
Почтовый служащий кивнул, очевидно, разделяя этот прогноз.
— Есть билеты?
— Деньги есть. — Затем Крис сообразил добавить, ведь не все встречные надежны. — Но только на билеты.
— Ну, так доставай же их, сынок, вот и поезд подходит.
Мы ехали на этом утреннем поезде в сторону Шарнот-тсвилля мимо резиденции Фоксвортов на вершине высокого холма. Ни я, ни Крис не могли глаз оторвать от нашей тюрьмы, было так странно смотреть на нее со стороны. Особенно приковывали наши взоры чердачные окна, закрытые черными ставнями.
Потом наше внимание переключилось на северное крыло, на последнюю комнату второго этажа. Я подтолкнула Криса локтем, когда тяжелые занавеси раздвинулись и показалась размытая отдаленная тень огромной старухи, глядящей из окна, высматривающей нас... затем она исчезла.
Конечно, она видела поезд, но мы знали, что она не могла видеть нас, нам ведь тоже никогда не удавалось разглядеть пассажиров. Тем не менее мы с Крисом пригнулись пониже на наших сиденьях.
— Странно, что она там делает так рано? — прошептала я Крису. — Обычно она не приносит нам еду до половины седьмого.
Он горько рассмеялся.
— О, просто еще одна попытка застать нас за чем-нибудь греховным и запрещенным.
Может и так, но хотела бы я знать, что она думала и чувствовала, когда вошла в комнату и обнаружила, что она пуста, что одежда исчезла из шкафов и ящиков. И никакого ответа, ни шагов над головой в ответ на ее зов, если, конечно, она звала.
В Шарнотгсвилле мы купили билеты на автобус до Сарасоты, но нам сказали, что придется еще два часа ждать следующего «Грейхаунда» в южном направлении.
Два часа. Да за это время Джон мог запросто запрыгнуть в черный лимузин и догнать медленный поезд!
— Не думай об этом, — сказал Крис. — Даже неизвестно, знает ли он про нас. Она же не дурочка, чтобы рассказать ему, хотя, конечно, он разнюхал достаточно, чтобы обо всем догадаться.
Мы подумали, что будет легче сбить его с толку, коль скоро он отправится в погоню, если мы не будем сидеть на месте. Мы оставили наши чемоданы, гитару и банджо в камере хранения. Рука об руку, Кэрри посередине, мы обошли главные улицы города. Сюда, мы знали, слуги из Фоксворт-Холла приходили в гости к своим родственникам в выходные дни, или ходили по магазинам, или в кино, или как-то иначе развлечься. Если бы был четверг, мы побоялись бы так разгуливать. Но было воскресенье.
Должно быть мы выглядели как существа с другой планеты в наших просторных одеяниях не по размеру, в наших домашних тапочках, с нашими кое-как обкромсанными волосами и бледными лицами. Но на самом деле никто на нас не глазел, чего я так боялась. Они воспринимали нас, как часть человеческой расы, не более того. Мы не выбивались из стандарта.
Было так хорошо очутиться в толпе людей, где у всех разные лица.
— Интересно, куда это они все так спешат? — спросил Крис как раз в тот момент, когда и я подумала об этом.
Мы в нерешительности остановились на углу. Должно быть, Кори похоронен где-то неподалеку. Ах, как мне хотелось разыскать его могилу и положить на нее цветы. Когда-нибудь мы вернемся сюда с желтыми розами, опустимся на колени и вознесем молитвы, все равно, есть или нет в этом смысл. Но сейчас мы должны уехать далеко, далеко прочь и не подвергать больше Кэрри опасности... подальше от Виргинии, а затем показать ее врачу.
И в этот момент Крис достал из кармана своего пиджака бумажный пакетик с мертвым мышонком и обсыпанными сахарной пудрой пончиками. Он выглядел торжественно, когда встретился со мной глазами. Держа пакет передо мною, изучая выражение моего лица, он спрашивал меня молча:
— Око за око?
Этот бумажный пакетик олицетворял собой так много. Все наши потерянные годы, неполученное образование, друзья и товарищи, с которыми мы так и не встретились, слезы вместо смеха. В этом пакетике были наши разочарования, наши унижения, одиночество, плюс наказания и крушение всех надежд, но конечно, больше всего этот пакетик напоминал о потере Кори.
— Мы можем пойти в полицию и рассказать им все, — сказал Крис, но теперь он не смотрел мне в глаза. — Город возьмет под свою опеку тебя и Кэрри, и вам не придется бежать. Вас обеих поместят в воспитательный дом или в сиротский приют. Что касается меня, то я не знаю...
Когда Крис заговорил со мной, не глядя мне в глаза, это всегда означало, что он хочет скрыть что-то от меня. Наверное, это то самое, чего он не мог сказать, пока мы не убежим.
— О'кей, Крис. Вот теперь мы уже сбежали, теперь ты можешь сказать. О чем еще ты умолчал?
Он повесил голову, а Кэрри тем временем прижалась ко мне, уцепившись за мою юбку, и во все глаза смотрела на поразивший ее поток машин, на множество людей, спешащих мимо — некоторые из них улыбались ей.
— Это мама, — сказал Крис низким голосом. — Вспомни, она ведь говорила, что готова на все, лишь бы вернуть расположение своего отца, и лишь бы он не лишил ее наследства? Я не знаю, какие клятвы он заставил ее принести ему, но вот что я подслушал из разговора слуг. Кэти, за несколько дней до своей смерти наш дед сделал важную приписку к своему завещанию. Она гласила, что если когда-нибудь будет доказано, что наша мать имела детей от первого брака, она теряет все права на наследство и должна вернуть все, что она купила на эти деньги, включая одежду, драгоценности, ценные бумаги, короче, все до копейки. И это еще не все; он также приписал, что если у нее будут дети от ВТОРОГО брака, она также все потеряет. А мама думала, что он простил ее. Он ничего не простил и не забыл. Он продолжает наказывать ее даже из могилы.
Я была в шоке. Вытаращив глаза, я с трудом спросила:
— Ты имеешь в виду, что мама... Это была мама, а не бабушка?
Он пожал плечами, как будто равнодушно, хотя я знала, что это не так.
— Я слышал, как эта старая женщина молилась у своей кровати. Она исчадие ада, но я сомневаюсь, что она сама посыпала эти пончики ядом. Она носила их нам и знала, что мы любим сладкое, но ведь она все время твердила, что это вредно.
— Но, Крис, не может быть, что это мама. Она же была в свадебном путешествии, когда пончики стали появляться каждый день.
Его улыбка стала кривой и горькой.
— Ну да. Но девять месяцев тому назад завещание было прочитано; девять месяцев назад мама вернулась. Только мама получала деньги по завещанию отца, не бабушка: у той были собственные деньги. Она только приносила нам корзину каждый день.
Мне надо было задать столько вопросов, но тут была Кэрри, цепляющаяся за меня, она глядела на меня, подняв лицо вверх. Я не хотела, чтобы она знала, что Кори умер насильственной смертью. И тогда Крис вложил пакетик с уликами мне в руки.
— Тебе решать. Ты со своей интуицией всегда была права. Если бы я слушался, Кори был бы сейчас жив.
Нет ничего сильнее ненависти, порожденной преданной любовью — все мое существо требовало мести. Да, я хотела видеть, как маму и бабушку запрут в тюрьму, посадят на скамью подсудимых, обвинят в преднамеренном убийстве — четырехкратном, если покушение тоже считается. Они сами будут как серые мышки в клетке, запертые подобно нам, с той только разницей, что они разделят компанию с извращенцами, проститутками и такими же убийцами, как они сами. Их нарядят в серый хлопок арестантских халатов. Никаких салонов красоты два раза в неделю для мамы, ни макияжа, ни профессиональных маникюрщиц — только душ раз в неделю. Она не сможет даже скрыть самые интимные места своего тела.
О, она будет так страдать без мехов, без драгоценностей, без южных круизов в теплых морях, когда накатит зима. И там не будет ее красивого, юного, обожающего мужа, с которым можно пошалить в великолепной постели с лебедями.
Я уставилась в небо, где, наверное, есть Бог — смогу ли я предоставить Ему идти Его неисповедимыми путями, взвешивая на весах грехи человеческие, смогу ли я переложить на Него бремя суда?
Я подумала, как жестоко, несправедливо, что Крис возложил это бремя на мои плечи. Почему? Может быть, он бы простил ей все — даже смерть Кори, даже попытки убить нас всех? Может быть он считал, что такие родители, как у нее, могут заставить сделать все, что угодно — и даже убийство? Но было ли в целом мире столько денег, чтобы заставить МЕНЯ убить своих четырех детей?
В моей памяти одна за другой всплывали картины, возвращая меня к тому времени, когда еще был жив отец. Я видела нас всех в саду позади дома, смеющихся и счастливых. Я видела нас на пляже. Катающихся на паруснике и плавающих. Видела на лыжах в горах. И я видела маму на кухне. Как она старалась приготовить что-нибудь вкусненькое, чтобы порадовать нас.
Да, конечно, ее родители должно быть знали, как убить ее любовь к нам
— должно быть знали. Или Крис думал, как, впрочем, и я, что если мы пойдем в полицию и все расскажем, то наши фотографии будут помещены на первых страницах всех газет в стране? Эта известность ведь не вознаградит нас за то, что мы потеряем? Наша частная жизнь — и нам необходимо оставаться вместе. Мы не сможем разлучиться. Я снова взглянула в небо.
Бог. Нет, не Он писал сценарии для этих маленьких беспомощных актеров внизу, на земле. Мы пишем их сами — каждым прожитым днем жизни, каждым сказанным словом, каждой мыслью, возникающей в наших мозгах. И мама сама написала свой сценарий. Он получился неудачным.
Когда-то у нее было четверо детей, и она полагала, что это прекрасно. Сейчас у нее их нет. Ее дети считали ее идеалом, что бы она ни делала, а сейчас уже никто не смотрит на нее так. Вряд ли она захочет иметь еще детей. Любовь к тому, что можно купить за деньги, заставит ее покориться жестокой воле отца, которую он недвусмысленно изъявил в своем завещании. Мама постареет: муж моложе ее на многие годы. У нее будет время почувствовать одиночество и раскаяние. Конечно, она захочет, чтобы все было иначе. Если ее руки не затоскуют по моим объятиям, то может быть, она вспомнит Криса или Кэрри... и, вероятно, ей захочется увидеть тех детей, которые у нас когда-нибудь будут.
Из этого города мы спасемся бегством в автобусе, идущем в южном направлении. Мы сделаем из себя КОГО-ТО. Когда мы снова увидим маму — возможно, судьба может так сложиться, — мы посмотрим ей прямо в глаза и отвернемся.
Я бросила бумажный пакетик в ближайшую зеленую урну, попрощавшись с Микки и прося у него прощения за то, что мы сделали.
— Пошли, Кэти, — сказал Крис, протягивая вперед руку. — Что сделано, то сделано. Прощай, прошлое, и здравствуй, будущее! Мы теряем время, а ведь и так уже столько потеряно.
Как раз таких слов я и ждала, чтобы почувствовать себя настоящей, живой, свободной! Достаточно свободной, чтобы оставить мысли о мести!
Я рассмеялась и обернулась, чтобы взять его протянутую ко мне руку. А его свободная рука опустилась вниз, притянула и обняла Кэрри. Он поцеловал ее бледную щечку.
— Ты все слышала, Кэрри? Мы едем туда, где цветы цветут всю зиму — вернее, круглый год. Неужели и теперь тебе не хочется улыбнуться? — Слабое подобие улыбки показалось на ее бледных губах, которые, похоже, уже разучились улыбаться. Но пока и этого было достаточно.
%�F��<�)