13. Ты-единственная, кто меня не боится
Комната наполнялась тишиной, но внутри обоих бушевала настоящая буря. Билл сидел на кровати рядом с Кендалл, продолжая рассматривать её рисунки. Он не говорил ничего лишнего, просто смотрел, листал — аккуратно, будто боялся повредить страницы, и время от времени что-то мягко комментировал. Кендалл наблюдала за ним, всё ещё немного не веря, что он действительно тут — в её комнате, ночью, с цветами, конфетами… и с такими глазами.
— Ты правда считаешь, что я талантлива? — вдруг тихо спросила она, не глядя на него.
Билл поднял взгляд.
— Я считаю, что ты — огонь. Снаружи — такая спокойная, умная, правильная. Но внутри… у тебя буря. Эти рисунки — это твоя душа. Такая глубокая, что в ней можно утонуть.
Кендалл опустила голову. Никто никогда не говорил с ней так. Ни один парень, ни одна подруга, даже тётя с дядей. Все привыкли к её сдержанности, но Билл видел что-то большее. Словно насквозь.
— Ты… совсем другой, когда рядом нет толпы, — сказала она, уже чуть теплее. — Без этой показухи. Без этой «я звезда, все девушки мои»…
Он усмехнулся.
— Может, ты единственная, кто меня не боится.
— А тебя нужно бояться?
Он на секунду задумался. Потом ответил:
— Иногда — да. Но с тобой… я просто Билл. Парень, который впервые в жизни хочет быть настоящим.
Кендалл посмотрела на него, не отводя взгляда. Сердце забилось чаще. Он был слишком близко. И в его глазах не было фальши. Только тёплая, искренняя нежность.
— Знаешь, — добавил он после паузы, — мне плевать, что подумают другие. Ты цепляешь меня по-настоящему. Не тем, как выглядишь — хотя ты чертовски красивая, — а тем, какая ты внутри. И это… пугает.
— Почему?
— Потому что впервые я не хочу играть. Не хочу разрушить. Хочу беречь.
Эти слова от него прозвучали неожиданно нежно. Кендалл застыла. Потом тихо прошептала:
— А если я не позволю себя беречь?
Билл усмехнулся, наклоняясь ближе:
— Тогда я просто буду рядом. Хоть и на втором этаже твоего окна, как кретин.
Она не сдержала лёгкий смешок. Его рука осторожно легла на её ладонь, не навязчиво — скорее как просьба, чем притязание. Кендалл не отдёрнула руку. Она смотрела на него, и внутри впервые не было страха. Только... тепло.
Так, сидя на кровати, они провели почти час. Разговаривали шёпотом, иногда смеялись, иногда просто молчали, но в этом молчании не было неловкости — только невысказанное притяжение.
Когда часы показали почти три ночи, Билл тихо встал, взял коробку от конфет и убрал мусор, будто хотел не оставить следов.
— Мне пора, пока твой дядя не начал палить из дробовика, — усмехнулся он.
Кендалл проводила его к окну.
— Придурок, — снова сказала она, но уже почти ласково.
Билл обернулся в последний момент, улыбнулся и, прежде чем вылезти, тихо добавил:
— Спокойной ночи, художница.
Он исчез в темноте.
А Кендалл долго ещё стояла у окна, с рукой на стекле. И впервые за долгое время её сердце было не одиноко.