Часть 14
За то время, пока Дженни служила у Брейсбриджей, кругозор ее стал много шире. Этот великолепный дом оказался для нее школой, где она не только училась одеваться и держать себя, но и получала уроки житейской мудрости. Миссис Брейсбридж и ее супруг были люди сверхсовременные, воплощение самоуверенности, безупречного вкуса по части обстановки, умения одеваться по последней моде, принимать гостей и держаться в обществе по всем правилам самого хорошего тона. То и дело, без всякого повода, если не считать собственной прихоти, миссис Брейсбридж в кратких афоризмах излагала свою философию.
- Жизнь - это борьба, дорогая моя. Если хочешь что-нибудь получить, надо за это драться.
- По-моему, очень глупо не воспользоваться любым средством, которое поможет тебе сделать карьеру и добиться своего. (Это она сказала, слегка подкрашивая губы.)
- Почти все люди глупы от рождения. Они живут, как того заслуживают, и ни на что лучшее не годятся. Презираю недостаток вкуса, это - самое большое преступление.
Большинство этих мудрых наставлений не было обращено к Дженни. Но, нечаянно услыхав их, она не могла не задуматься. Словно семена, упавшие в добрую почву, они пустили ростки. У нее стало складываться некоторое представление об общественной лестнице, о власти. Быть может, высокое положение и не для нее, но оно существует на свете, и, если судьба улыбнется человеку, можно подняться ступенькой выше. Дженни работала и все думала, как ей добиться лучшей доли. Кто захочет жениться на ней, зная о ее прошлом? Как она объяснит существование ребенка?
Ребенок, ее ребенок - самое главное, самое захватывающее, постоянный источник радости и страха. Сможет ли она хоть когда-нибудь сделать свою дочку счастливой?
Первая зима прошла довольно гладко. Благодаря строжайшей экономии дети были одеты и ходили в школу, за квартиру и за мебель удавалось платить вовремя. Только раз возникла угроза мирному течению их жизни - когда отец написал, что приедет на Рождество домой. Фабрика должна была на это короткое время закрыться, и, естественно, Герхардту не терпелось посмотреть, как живет его семья в Кливленде.
Миссис Герхардт от души обрадовалась бы мужу, если бы не боялась, что он устроит скандал. Дженни говорила об этом с матерью, та, в свою очередь, обсудила все с Бассом, и он посоветовал не робеть.
- Не беспокойся, - сказал он, - отец ничего не сможет сделать. А если он что-нибудь скажет, я сам с ним потолкую.
Сцена произошла неприятная, но все же не столь тяжелая, как боялась миссис Герхардт. Муж приехал днем, когда Басс, Дженни и Джордж были на работе. Двое из младших детей встретили его на вокзале. Когда он вошел в дом, миссис Герхардт нежно обняла его, с дрожью думая в то же время, что сейчас все неминуемо откроется. Ей не пришлось долго ждать. Через несколько минут Герхардт заглянул в спальню. На кровати, застланной белым покрывалом, спала хорошенькая девочка. Он тотчас понял, что это за ребенок, но сделал вид, будто не знает.
- Чья это? - спросил он.
- Дочка Дженни, - робко сказала миссис Герхардт.
- Давно она здесь?
- Не очень, - волнуясь, ответила мать.
- И та, надо думать, тоже здесь, - зажил он, не желая даже назвать дочь по имени.
- Она работает в услужении, - вступилась за Дженни миссис Герхардт. - Она теперь так хорошо себя ведет. Ей некуда больше деться. Не тронь ее.
Живя вдали от семьи, Герхардт кое-что понял. Среди размышлений на религиозные темы у него возникали странные, непонятные мысли и чувства. В своих молитвах он признавался всевышнему, что напрасно поступил так с дочерью. Но он не решил еще, как обращаться с нею в дальнейшем. Она совершила тяжкий грех, от этого никуда не уйдешь.
Вечером, когда Дженни вернулась домой, уже нельзя было избежать встречи. Герхардт увидел ее из окна и притворился, будто с головой ушел в газету. Жена, прежде умолявшая его хотя бы взглянуть на Дженни, теперь дрожала от страха, как бы он словом или жестом не оскорбил дочь.
- Вот она идет, - сказала миссис Герхардт, заглянув в столовую, где он сидел, но Герхардт даже не поднял головы. - Скажи ей хоть слово, - успела она еще попросить, прежде чем отворилась дверь, но он не ответил.
Когда Дженни вошла в дом, мать шепнула ей:
- Отец в столовой.
Дженни побледнела, прижала палец к губам и остановилась в нерешимости. Как быть?
- Он видел?..
И замолкла, поняв по лицу матери, что отец уже знает о ребенке.
- Иди, не бойся, - сказала миссис Герхардт. - Он ничего не скажет.
Дженни наконец подошла к двери, увидела отца, на лбу которого прорезались морщины - знак глубокого раздумья, но не гнева, - и, мгновение поколебавшись, вошла в комнату.
- Папа, - вымолвила она и остановилась, не в силах продолжать.
Герхардт поднял голову, его серовато-карие глаза пытливо смотрели из-под густых светло-рыжих ресниц. При виде дочери что-то в нем дрогнуло; но он заслонился своей непреклонностью как щитом и ничем не показал, что рад видеть Дженни. В нем происходила отчаянная борьба между условной, общепринятой моралью и естественным отцовским чувством, но, как это часто бывает с недалекими людьми, сила условностей временно взяла верх.
- Что? - сказал он.
- Ты не простишь меня, папа?
- Прощаю, - хмуро отозвался Герхардт.
Дженни на миг замялась, потом шагнула к нему - он прекрасно понял, зачем.
- Ну, все, - сказал он, слегка отстраняя ее, едва она коснулась губами его небритой щеки.
Холодна была их встреча.
Когда Дженни после этого горького испытания вышла на кухню и встретила вопросительный взгляд матери, она попыталась объяснить, что все как будто сошло благополучно, но ей не удалось скрыть свои чувства.
«Вы помирились?» - хотела спросить мать, но не успела и слова сказать, как дочь опустилась на стул подле кухонного стола, уронила голову на руки и судорожно, беззвучно зарыдала.
- Тише, тише, - сказала миссис Герхардт. - Не надо плакать. Что он тебе сказал?
Дженни не сразу успокоилась настолько, чтобы ответить. Мать попыталась ее подбодрить.
- Не огорчайся, - сказала она. - Отец всегда так. А потом все уладится.