55
Шон дает Эндрю номер мобильного телефона Сары, а потом пробует снова заснуть, но это не получается, потому что болит рука. И он думает о Саре и о том парне, Эндрю. И о Саре, и обо всех, с кем она еще флиртует, а флиртует она, кажется, со всеми, в зависимости от своих пожеланий. Он задумывается, есть ли ему до этого вообще дело.
Через пару часов он должен снова зайти к врачу, потому что доктор хочет сменить ему повязку и посмотреть, как там его рука. Так что он встает и с трудом одевается; мешает гипс, который по форме и размеру напоминает Шону изогнутый слоновий пенис. Вообще-то гипс совершенно не похож на пенис слона. Шон надевает фуфайку, у которой мать отрезала один рукав. Экономка спрашивает его, не хочет ли он позавтракать, и он отвечает: «Конечно, сделайте французские гренки». Она жарит гренки, а он их не ест. Он никогда не завтракает и удивляется, как она этого до сих пор не заметила. Экономка пытается завести с ним разговор о его руке, и он съедает немного, чтобы не пришлось беседовать. Спускаясь на лифте в вестибюль первого этажа, он нажимает кнопку с надписью «Такси». К тому моменту когда он оказывается внизу, швейцар уже поймал для него такси. Шон садится.
Таксист — белый, невысокого роста, и его огромное пузо упирается в руль. В салоне стоит неестественный запах освежителя воздуха, а еще пахнет шоколадом, как внутри мешка с конфетами, который носят с собой на Хэллоуин. Шон понимает, откуда этот запах: на переднем сиденье стоит большая коробка с конфетами: «Тутси Роллз», леденцы, пакетики «Эм энд Эмз», крохотные «Три мушкетера».
Таксист, которого, как указано в его лицензии, зовут Теодором Римби, сияет широкой редкозубой улыбкой. На фотографии на нем галстук-бабочка. У него густые усы, а на щеках ямочки. Он и сейчас при галстуке-бабочке, а еще у него большая широкая борода. В машине холодно — обогреватель отключен.
Шон говорит Теодору адрес.
— Нет проблем. Едете показаться доктору, да? Наверно, из-за руки? Я не мог не заметить: у вас такой огромный гипс.
— Да-да.
На Шона догадливость таксиста не производит особого впечатления. Тем более он же назвал адрес больницы «Ленокс-хилл».
— Я сам недавно лежал в больнице. У меня случился инфаркт, и, скажу вам, я перепугался. Но я поскорее вернулся на такси, понимаете, нужно было возвращаться. — Теодор запускает толстую лапу в коробку с конфетами. — Не хотите угоститься? У меня здесь много всего.
— Спасибо, не хочу.
— Они все в обертках, не беспокойтесь.
— Спасибо, не надо.
— Ну, ничего страшного. Когда-то и я был придирчив и разборчив в еде, — Шон щурится, услышав такую характеристику, — а потом, конечно, я повзрослел и стал совсем другим. — Теодор разражается громким хриплым смехом; так скрипит выдвижная площадка автобуса, когда нужно въехать инвалиду на коляске. — Да, но я всегда любил конфеты, да и все остальные, как мне кажется, их обожают. Поэтому я и держу их в машине. Помогает завязать разговор.
Шон сидит молча, а потом немного раздраженно произносит:
— Меня не особенно тянет на разговоры.
Ни капли не расстроившись, Теодор продолжает:
— Ну, это тоже нормально. Знаю, все вокруг считают, что таксист должен молчать и что, понимаете ли, тот, кто болтает без остановки, не получит хороших чаевых, но обычно чаевые все равно дают, если, конечно, ты не ляпнешь что-нибудь такое, что как следует выведет пассажира из себя, или что-нибудь в таком роде.
А большинству хочется поговорить. Им не хватает собеседников. Чего мне только не рассказывают. Но все же бывает, что кто-нибудь да разозлится. Был вот один тип, которому я говорил, что я в тот момент думал о женщинах. Знаете, какие три С входят в обязанности женщины?
Шон молчит.
— Готовка, уборка и деторождение![30] —Таксист снова хохочет; с таким звуком заводятся тяжелые механизмы. — Конечно, слышала бы это моя жена, она бы, знаете ли, закатила страшный скандал, но ведь это же правда.
Шон, сидя на заднем сиденье, думает о Саре и о больнице. Он представляет, как Сара забеременеет и станет огромной, и грудь у нее отяжелеет и будет еще больше, чем сейчас, поднимется под самое горло. Сара будет такая отекшая, малоподвижная из-за набранного веса, а ее бедра, сейчас по-мальчишески узкие, красивые, как у супермодели, расплывутся и станут почти такими, как у красавиц на старинных картинах. Как у Мэрилин Монро, которая никогда Шону не казалась особенно привлекательной. И никак не более симпатичной, чем любая фотомодель в купальнике, которых он рассматривает в журнале «Спортс иллюстрейтед».
— Ты женат?
Шону никак не приходит в голову, что ответить.
— Нет.
— А девушка у тебя есть?
— Да.
— Никогда не женись. Оно того не стоит. Наверно, я уже рискую из-за своей болтовни остаться без чаевых. Ну ладно. Вы беседовать не желаете, да мы уже почти и приехали.
Шон смотрит в зеркальце заднего вида и видит усталые глаза Теодора, и коробку с конфетами, в которую тот снова запускает руку.
— Почему же вы тогда женились?
— Я-то? — удивляется Теодор. — Ну, понимаете ли, они же умеют обхитрить. И мы их любим. Ну, то есть я свою любил.
— Любили? А сейчас?
— Она умерла пару месяцев назад, упокой Господь ее душу. А я, конечно, был рад повидаться с дочками. Они приехали на похороны. Одна из девочек, Эмили, беременна, представляете? Я скоро стану дедушкой. Я все стараюсь зазвать ее к себе в гости, но все же так заняты. Она живет в Сент-Луисе. Говорит, что хватит мне работать таксистом, а мне нравится. Честный труд. Мне кажется, что все стали бояться после того фильма, «Таксист». Там этот, Роберт Де Ниро, он правда классный. Но ведь он псих, да? В жизни все не так. Ты смотрел этот фильм?
— Нет.
— Ну и не смотри. Пять тридцать с тебя.