Обветренная темнота

Правду говорят, что иногда лучший способ погубить человека — это предоставить ему самому распоряжаться своей жизнью.

Не в моих привычках проклинать судьбу, ибо я точно знаю, что сам во всём виноват и теперь моё спасение или же моя полная погибель лишь в моих руках. Можно было бы подумать, что я, как это принято говорить в таких случаях, «попал» в беду, но правда в том, что я никуда не попадал, а пришел сам, своими решениями и мыслями, и теперь мне же нужно из этой беды выбираться. Поверьте, свою долю горя я получил с лихвой.

У каждого человека в жизни бывает период, когда он всем нравится.

Был таковой и у меня, как раз пару лет назад, когда я ещё не успел, что называется, пойти по кривой дорожке, и только-только оставил родной дом ради, как я сказал семье, учёбы. В ту пору у меня водились деньги – небольшие, но мне всегда хватало, поэтому я жил в столице припеваючи, в просторной светлой, хорошо обставленной квартире. Отчисления мне присылались из дома, так что и о работе я не задумывался, а целыми днями слонялся по улицам в ожидании чего-то непременно прекрасного и удивительного.

В один из таких дней я познакомился и со своей будущей женой, красавицей Л., дочкой мелкого чиновника, занимающего совсем незначительный пост. Тогда моё будущее представлялось мне весьма и весьма позитивно: я грезил о каких-то великих свершениях, что непременно ожидали меня, об окончании университета, в который я поступил лишь бы на зло своим провинциальным домочадцам: мол, смотрите, я не такой шут и дурак, каким вы все считали меня!

Быть может именно эти надежды и свели меня однажды с моим приятелем и товарищем Д. Это был высокий угрюмый поэт, живший близ одной из городских площадей, завсегдатай маленького местного бара, в котором мы и встретились впервые. Помнится, он много рассуждал тогда о судьбах нашего отечества, и его речи показались мне занятными. Так, незаметно мы разговорились и обнаружили, что многие наши мысли сходятся, что идеи, которые, казалось, витали в задымлённом заводами столичном воздухе, удивительно приятны и понятны нам обоим. Там я много раз допивался до такого состояния, когда понимал все вопросы мироздания. Утром, конечно, выяснялось, что истину я так и не постиг. Высказав эту свою мысль Д., я получил такой ответ: «Это и неудивительно, потому что пить надо самозабвенно и с упоением. До полного просветления. А ты халтуришь».

В феврале того года я женился на Л. и тогда же стал частью некой компании литераторов и художников, на собрание которых – вернее было бы употребить к этим встречам «сборище» или даже «шабаш» – меня привёл мой друг Д. Впрочем, обществом людей творческих это оказалось лишь на первый взгляд. На самом же деле, все разговоры велись о вещах куда более важных, чем искусство. Рассуждали о грядущих переменах, неотвратимое приближение которых все чувствовали как никогда остро.

Надо сказать, моя жизнь с Л. была полна разочарования. Уже после третьего месяца со дня свадьбы мне казалось, будто мы причиняли друг другу одни только страдания. Она была вынуждена терпеть меня и мои капризы. К тому же, она была всего лишь дочкой мелкого чиновника, тогда как я пусть и провинциал, а всё же был частью старой уважаемой семьи. Надо сказать, что мне никогда не приносило радости моё происхождение – я, как правило, испытывал за него только отвратительное чувство стыда. Ко всему прочему, я был младшим ребёнком, которому не досталось бы наследства. И это моё происхождение тоже сыграло свою роль в нашей с Л. жизни. Само собой, в родном доме мой брак с простой мещанкой не вызвал восторгов, напротив, чуть было не лишил меня фамилии. О, как я умолял своих напыщенных и равнодушных родителей не лишать меня отчислений, как долго убеждал, что Л. – чудесная девушка и женился я на ней исключительно от большой любви, к тому же совершил благое дело: она ведь поднялась в статусе, будучи моей женой. И как горько и стыдно мне было в тот момент, каким униженным я чувствовал себя. Семья моя была консервативна до мозга костей и точно вышвырнула бы меня с Л. за порог, если бы не вступился старший брат, за что я и по сей день безмерно ему благодарен, и перед которым мне было более всего стыдно за то, где я оказался теперь.

Л. же в ту пору раскрыла мне свою истинную натуру: сколько бы я не ждал писем от неё, в течение целой недели убалтывая моих досточтимых родственников, ни одного так и не пришло. Ей, казалось, совсем не было дело до того, где я и с кем. Мне, конечно, было обидно: я боролся изо всех сил, а она даже строчку не черканула. Но бросить её значило бы пустить на ветер все мои усилия. Я казался жалким самому себе и находил отдушину лишь в своих товарищах.

Встречи нашего «клуба по интересам» в том виде, в каком были мне знакомы, продолжались ещё полгода. Мы так бы и вели праздные разговоры, и никакой беды бы не было, но тут вспыхнуло, вскипело, выплеснулось – в наших рядах появился господин Х., и с того момента от бесед мы перешли к решительным действиям.

Нам с Л. с того времени приходилось часто переезжать, а пару раз даже и менять фамилии. Моя просторная квартира сменилась на грязные каморки, в которых мы не задерживались, как правило, больше, чем на месяц-другой. Л. нравилось, что я примкнул к тому сборищу, она считала нас кем-то вроде борцов за свободу, тогда как на деле мы были кучкой болванов, возомнивших, что знаем, как лучше было бы организовать общество. Это я сейчас так думаю, а тогда всё казалось таким чарующим и до нелепого великим.

С появлением господина Х. всё изменилось, а я всё больше чувствовал невыносимый для меня груз ответственности и обязательств и вместе с тем не мог оставить все дела и сбежать. Я всё больше впадал в отчаяние, а частые смены жилья и фамилий казались мне самым большим лицемерием, какое я мог бы выдавить из себя. Я всё больше отдалялся от людей, стал нелюдимым, мрачным и каким-то болезненно-одиноким.

Пришла весна. Тот, кто однажды назвал это время «порой надежд» был явственным лжецом или же совсем ничего не понимал в этой жизни – так мне казалось. Это время года не приносило ничего, кроме всепоглощающего чувства какого-то нервного отвращения к жизни и всему, чем я занимался. Скорее всего потому я и попался и теперь прозябаю в холодной сырой камере в ожидании суда.

Стоило ли оно того? «Господи, - внезапно подумалось мне, - как же непоправимо прошла моя жизнь». Я прекрасно осведомлен, что меня не спасут, потому что моя никчёмная жалкая жизнь не была ценной для того круга, из которого происходил господин Х.

То будущее, которое раннее казалось мне залитой солнцем площадью столицы – великим и прекрасным, теперь сменилось в моей голове унылым опустошенным мрачным пейзажем отдалённых уголков страны, и это представлялось мне неотвратимым. Мне видится бесконечный холодный, пробирающий до самых костей ветер, который непременно подарит мне болезнь лёгких, пустынные серые пространства, постепенно погружающиеся в непроглядную тьму, в которой не будет видно ни луны, ни звёзд.

В камере сыро, темно и холодно и мне кажется, что я навеки застрял здесь.

По полу потянуло сквозняком.