ГЛАВА 2
Адлер
Утро началось с гвоздя в сапоге. Проснулся раньше звонка будильника — как всегда, от того, что снились горы. Те, что остались за тысячу километров, в краю, где ветер шепчет молитвы на родном языке. Потом — кофе, горький, как невысказанное «прости», и короткий путь до школьного крыльца. Мой «дом» здесь — крохотная комната за постом охраны: железная койка, стол с рацией и травмат на поясе. Всё, что осталось от прежней жизни – ничего.
Первый урок. Дети повалили в двери, смешав запах мандаринов и дешёвых духов. Я стоял у ворот, руки в карманах, лицо — каменная маска. Но краем глаза искал её. Ту, что всегда проходит первой, с портфелем цвета вишни и улыбкой, от которой даже декабрьский ветер теплеет.
Её не было.
Классы заполнились, коридоры опустели, а я уже жег пятую сигарету за углом школы. Дым вгрызался в лёгкие, будто пытался выжечь дурь из головы. «Наверное, простудилась», — рационализировал я, злясь на себя за то, что вообще заметил её отсутствие. Я ведь не учитель, не классный руководитель. Моё дело — следить, чтобы никто не пронёс в рюкзаке водку или нож. Не влюбляться в девчонку, которая смотрит на тебя, будто ты герой из её книжек про рыцарей.
Но Лилиан... Она не смотрела. Она видела. Как будто за грубостью формы и морщинами на лбу от постоянного недосыпа различала того парня, который когда-то бегал босиком по склонам Кавказа, а не этого — с лицом, высеченным из гранита, и паспортом, где в графе «место рождения» чернело слово, от которого здесь морщатся.
Возвращаясь на пост, поймал себя на том, что кручу в руках ключи от своей каморки. Там, за тонкой стеной, хранились запахи чужбины: сушёная чабрецовая веточка из дома, потёртый коврик для намаза. «Чтобы помнил, кто ты». Помнил. Каждый день.
— Где ты, чертовка... — пробормотал я, глядя на часы. Уже второй урок. Может, заболела? Или... Не дай бог, что случилось.
В голове всплыли картинки: гололёд на тротуаре, чёрный лёд под колёсами машин, скрип двери её подъезда. Руки сами сжались в кулаки.
И тогда — она.
Дверь распахнулась, и ворвался ветер, запутавшийся в её волосах. Лилиан. Вся розовая от холода, в шапке, съехавшей набок, с портфелем, который она прижимала к груди, будто щит.
Сердце ёкнуло, как у щенка, которого пнули сапогом. Но лицо осталось неподвижным.
— Опоздала на два урока, — бросил я, перекрывая ей путь. Голос звучал грубее, чем планировал.
Она вздрогнула, подняла глаза. Боже, эти глаза... Как два озера в горах, куда падают звёзды.
— Я... меня автобус застрял, — солгала она, покраснев ещё сильнее.
Врунья. Видно за версту. Но почему-то захотелось поверить.
— Пропуск, — протянул я руку, хотя знал, что у неё его нет.
Она закопошилась в карманах, роняя варежку. Наклонилась поднимать, и я увидел, как дрожат её пальцы.
— В-вот, — она сунула мне смятую бумажку. Листок из блокнота с детскими каракулями: «Лилиан задержалась у врача» и подпись, которую явно подделала сама.
Посмотрел на неё. Она проглотила воздух, готовая к взрыву.
— Врач, говоришь? — я медленно разорвал листок, не отводя взгляда. — В следующий раз пусть пишет разборчивее.
Прошёл мимо, пряча ухмылку. Слышал, как она застыла на месте, потом рванула в класс, чуть не споткнувшись о порог.
А сам сел за пост, достал шестую сигарету, но так и не закурил. Потому что в груди горело что-то другое — смесь злости на себя и странной нежности.
«Слабак», — прошипел я внутренним голосом, похожим на отца.
Но когда через час она прошла мимо поста, бросив краем глаза испуганно-благодарный взгляд, я понял: эти горы внутри меня начали рушиться. И, чёрт возьми, мне это нравится.
День тянулся долго, я не видел эту девчонку в коридоре с начала пятого урока, уже и заскучать успел.
Лампа мигала, как пьяный фонарь. Пепельница переполнена — пять окурков, шестой догорал между пальцев. Дым ел глаза, но больнее было другое: образ. Её образ. Проклятая школьница с озёрами вместо глаз.
Прищурюсь — вижу, как она роняет варежку. Слышу этот едва уловимый вздох, когда разорвал её жалкую бумажку. А потом — взгляд. Тот самый, от которого кровь ударила в виски, будто в шестнадцать, когда дрался впервые.
«Тварь, — ударил себя кулаком в грудь. — Она же ребёнок».
Но тело не врало. Ладони вспотели, как тогда, в коридоре. В горле ком — будто проглотил ту самую варежку. А сердце... Чёрт, оно стучало, как пулемёт на откате.
Потянулся за сигаретой, но вспомнил: сегодня не смог. Шестую так и не закурил. Вместо никотина — её запах. Мятная жвачка и что-то детское — может, крем от ветра.
Окно распахнул. Холодный воздух врезался в лицо. Где-то внизу гудел ночной автобус — тот самый, который «застрял». Врунья. Но почему её ложь казалась милее всех правд?
«Сломаешься, — голос, мой голос, он сорвался с моих губ».
Рванул штору. Стекло дрогнуло. А она... Боже, она смеётся в столовой, запрокинув голову. Белые нитки на синем свитере. Дырка на колготках.
Прищемил сигарету до хруста. Знаю, завтра снова встану у поста. Будто прикованный. Жду, когда мелькнёт косичка с фиолетовой заколкой.
«Рушишься, Адлер. Рушишься, как те горы, что сам же в себе взрастил».
Но когда представил, как она завтра пройдёт, прикусив губу, понял — уже не остановить. Лавина. И пусть сметает.