ГЛАВА 16
Адлер
Горы встретили меня молчанием. Тот вид, что когда-то заставлял дышать полной грудью, теперь казался клеткой из камня и льда. Я поднял воротник, но ветер пробирал глубже — туда, где ноет пустота вместо сердца.
В кармане жгло два слова, отправленные ей в полночь: *«Прости»*. Больше не смел. Каждый раз, закрывая глаза, видел её: как она бьёт кулаком в разбитый телефон, как кричит в стекло, за которым я трусливо прячусь.
Адам звонил. Один раз. Я сбросил. Он не поймёт. Для него всё просто: враги, свои, правила. Он остался там, в школе, где весна уже топит снег в лужах, а Лилиан... Лилиан скоро будет смеяться, запрокинув голову. Не для меня.
Сестры молча варили кофе, бросая взгляды в мою сторону. Они знали. Чуяли чужую боль, как волки чуют кровь. Мать принесла лепёшки, потрогала лоб:
— Заболеешь, сынок.
— Уже, — хотел ответить, но промолчал.
Ночью, когда стены давили, я вышел к обрыву. Звёзды здесь ярче, но холодные. Как её глаза в тот миг, когда я сказал «уходи». Вынул из кармана заколку — чёрную, острую. Ту самую, что потеряла она в моей комнате. Прижал к губам. Металл впился в кожу, но боль была сладкой.
— Любила бы ты горы? — спросил я тишину.
Ветер унёс вопрос в пропасть. Внизу, в долине, мерцали огни чужого села. Там живут другие. С правильными жёнами, правильными детьми. Не срывающимися на крик из-за татарской девчонки.
Телефон умер неделю назад. Я не стал заряжать. Пусть письма от неё копятся где-то в цифровой пустоте, как письма с фронта тем, кто уже в могиле.
Когда придёт май, распустятся рододендроны. Алые, как её помада. Я сорву один, положу на камень. Потом сброшу в реку. Здесь, в горах, любовь становится обрядом.
Молчаливым.
Бесполезным.
Вечным.
А в последний миг, когда лёд под ногами затрещит, я всё-таки крикну её имя. Даже зная, что эхо солжёт, сделав его чужим.
Город встретил меня дождём из пепла — фабричные трубы коптили небо, как мои мысли. Друзья смеялись у ларька с шаурмой, тыкали в плечо: «Чё нос повесил?». Я улыбался. Фальшиво. Их лица расплывались, заменяясь её чертами: узкий подбородок, родинка у губ, которую я целовал в ту ночь.
Сны стали явью. Просыпался в поту, хватая воздух, будто она тонула у меня на глазах. На часах — три ночи. Или дня? Время склеилось в липкую массу. Ел, когда заставляла мать. Спал, когда падал от усталости. Жил? Не уверен.
Вчера увидел её. Нет, не её — девчонку в таком же чёрном худи. Сердце врезалось в рёбра, ноги сами понеслись вдоль улицы. Обогнал, развернул... Чужая. Глаза пустые, без нашей тайны.
— Извини, — пробормотал, а она фыркнула: «Чекнутый».
В кармане — смятая распечатка. Её фото из школьного чата.
*Май.*
Слово обжигает. В горах он пахнет травой. Здесь — её духами.
Сестра Зарина бьёт меня половником по спине:
— Опять в телефон уставился! Жениться надо, а ты...
Ночью пишу письма, которые не отправлю:
*«Лилиан, сегодня видел красивый закат— как твои глаза...»*
Рву в клочья. Сжигаю над свечой. Пепел ёжится, повторяя её имя.
Адам позвонил мне.
— Уехал обратно в свои горы? Ты ей жизнь сломал.
Он прав. Но как объяснить, что моё сердце — не камень, а лёд? Тает, стоит ей появиться. Затопит всё.