ГЛАВА 21
Лилиан
День тянулся, как жвачка, потерявшая вкус. Телефон лежал на столе, чёрный экран — зеркало моего бессилия. *Он не написал. Не написал. Не написал.* Слова стучали в висках, сливаясь с тиканьем часов. Я щипала кожу на запястье, пока не проступили красные пятна — хоть какая-то боль, кроме этой тишины.
Харрис заглянул в комнату с тарелкой супа. Поставил на стол, не спросил «как дела». Но его взгляд задержался на моих руках, на синяках, которые уже желтели.
— Ешь, — буркнул он, но в голосе не было привычной злобы. Будто кто-то подменил моего тюремщика.
Я ковыряла ложкой в тарелке, представляя, как Адлер кормит голубей где-то в чужом городе. Или... другую. Девушку в платке.
— Ты сегодня в школе? — Харрис вернулся, опершись о косяк. Его руки были в масле — чинил отцовскую машину.
— Да, — ответила я, удивляясь, что он вообще спросил.
— Адам не... — он запнулся, будто слово «трогал» обожгло язык.
— Не, — соврала я, отводя глаза.
Он хмыкнул, уходя. Но через минуту вернулся с одеялом — тем самым, колючим, из детства. Швырнул на кровать.
— Не сопи тут, как щенок.
Телефон вздрогнул. Сердце прыгнуло в горло. **Неизвестный номер**:
*«Завтра. Парк.»*.
Адам. Конечно. Но что, если он правда знает?..
Я вцепилась в край стола, пока пальцы не побелели. Если пойду — стану его марионеткой. Если нет — Адлер исчезнет навсегда?
Ночью прокралась на кухню. Нож для масла лёг в карман, холодный укор. *«Ты сошла с ума»,* — шептали тени. Но разве есть выбор, когда любовь — это прыжок в пропасть без парашюта?
Мои мысли лились сами
*Моя любовь к нему становилась всё сильнее. Я уже долго не видела его глаз, не слышала его голоса. Он лишь несколько раз прикоснулся к моим плечам, но эти прикосновения были тёплыми и дружелюбными, лишь я почувствовала себя нелепо. В животе пархнули бабочки, а между ними появились необыкновенная связь...
Мои мысли о нём были везде, в каждой прочитанной мною странице, в монотонных разговорах учителей и даже во сне...
Мои сны...Они были лишь о нём, я уже и не помню когда нормально спала, вроде как месяц назад, а может и больше, я забываю есть. Мне хочется увидеть его, услышать знакомый голос и...
Наши взгляды которые пересекались были дружелюбные, хочется снова прикоснуться к его плечам. Его карие глаза и смущённая улыбка манили меня, но поделать с этим ничего не могла. Когда слышала его имя, вспоминала о каждой нашей встрече. Это были незабываемые моменты, с ним я чувствовала себя спокойнее...*
Харрис сидел на краю кровати, вертел в руках ключи — словно тюремщик, забывший код от моей клетки. Телефон молчал. Адлер растворился в тишине, оставив после себя только щемящий холод под рёбрами.
— Харрис, ты почему не уехал? — спросила я, уткнувшись в подушку. Голос прозвучал хрипло, будто я всю ночь кричала во сне.
Он резко обернулся, ключи звякнули.
— Да некуда мне ехать. Не хочу. — Взгляд его скользнул по разбитому зеркалу, где я вчера пыталась замазать синяки тональным кремом. — Адлер не звонил тебе?
Сердце ёкнуло. Я притворилась, что поправляю одеяло.
— Нет. А чего интересуешься?
Он встал, отшвырнул ключи в угол. Они грохнулись о пол, будто выстрел.
— Школа через полчаса. Одевайся.
Дверь захлопнулась. Я сжала кулаки, пока ногти не впились в ладони. На столе лежал недопитый чай — остывший, как его обещания.
Адам слал сообщения всю ночь. **«Парк. 8:00. Не опоздай»**. **«Или хочешь, чтобы он видел твои слёзы?»**. Я стёрла всё, кроме одного — фото Адлера на вокзале. Его взгляд сквозь экран прожигал душу: *«Почему молчишь?»*
Накрасилась наспех — подводка поползла вниз, как чёрная слеза. Харрис ждал в машине, барабанил пальцами по рулю. Мы ехали молча. Воздух был густым, как сироп из обмана.
Адам встретил у ворот, прислонившись к своей чёрной «Приоре». Увидев меня, щёлкнул языком:
— И вот, Лилиан снова опоздала.
Я попыталась пройти мимо, но он шагнул вперёд, перекрыв путь. Его рука метнулась к моей сумке — якобы случайно.
— Не хочешь поговорить о вчерашнем? О том, как твой кавказец...
— Да пошёл ты! — вырвалось громче, чем я планировала. Коридор замер. Ваня из охраны захихикал, снимая на телефон.
Адам замер, лицо исказила гримаса злобы.
Звонок прозвенел, спасая меня от ответа. На парте кто-то выцарапал «шлюха». Я села сверху, стирая буквы ладонью.
Телефон вздрогнул. **Неизвестный номер**:
*«Любовь спасает мир, но я гасну, вспоминая тебя »*.
Я выключила экран. За окном закружились вороны, будто споря с ветром. Где-то там Адлер искал наши следы в пепле. А я училась дышать сквозь осколки.
Падежи. Родительный, дательный, предложный… Буквы на доске плывут, превращаясь в его имя. *Адлер. Адлера. Адлеру.* Скука грызет мозг, как моль старую ткань. За окном ветер гнет голые ветви берез, а я гадаю: какой падеж у нашей любви? Винительный? *Я виню тебя. Ты винишь меня.* Или дательный — *дать тебе все, даже то, чего у меня нет.*
Алиса тычет меня в бок, шепчет что-то про Дэна. Его новый пирсинг, его смех, его глупые шутки. Киваю, делая вид, что слушаю, но в голове — только его глаза. Карие, с золотыми искорками. Как он щурился, когда курил, будто пытался разглядеть в дыме наше будущее.
Телефон в кармане гудит. Вынимаю украдкой — сообщение от отца:
**«Лилиан, останься дома. Мне нужно познакомить тебя кое с кем».**
Сердце замирает. *Кое с кем.* В животе сводит спазмом. Харрис? Нет, он уже здесь, как тень. Адам? Боже, только не это. Или…
— Лилиан! — Учительница стучит указкой по моей парте. — Просклоняйте словосочетание «вера в справедливость».
Вера. Справедливость. Слова-призраки.
— Вера… в справедливость, — начинаю я, глядя в окно, где вороны дерутся за кусок булки. — Веры в справедливость. Вере в справедливость…
Голос дрожит. Класс хихикает. Учительница вздыхает:
— Садитесь. Двойка.
Дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что задрожали стаканы на кухонном столе. Я замерла в прихожей, втягивая ноздрями запах — сладкие, удушающие духи, чужие, женские. Сердце забилось чаще: отец никогда не приводил их *сюда*, в наш дом, где до сих пор висела мамина фотография над диваном.
— Лилиан? — окликнул отец из гостиной. Голос звучал натянуто, как струна перед разрывом.
Я прошла, волоча ноги, по ковру, который внезапно стал чужим. В гостиной, рядом с отцом, сидела *она* — в платье пастельного розового, словно специально выбранного, чтобы не пугать. Лет тридцать пять, волосы цвета карамели, аккуратная улыбка. И глаза — слишком блестящие, как у тех кукол, что дарят «на удачу».
— Лилиан, это Мари, — отец потёр ладонь о колено, будто стирал невидимую грязь. — Моя… подруга.
Слово «подруга» прозвучало как пощёчина. Мари протянула руку с маникюром в тон платью.
— Очень приятно, Лилиан! Твой отец так много…
— Не очень приятно познакомиться, — перебила я, громче, чем планировала. Голос сорвался на визг. — Выглядишь на пять лет старше меня. Удачный выбор, пап.
Отец вскочил, лицо покраснело. Мари застыла с вытянутой рукой, улыбка сползла, как маска.
— Лилиан, извинись! — рявкнул отец, но я уже развернулась, впиваясь ногтями в дверной косяк.
— Извинись сама! — крикнула в ответ, не оборачиваясь. — Маме бы понравилось, да?
Комната взорвалась тишиной. Даже часы на стене замерли. Потом за спиной раздался шёпот Мари:
— Алекс, может, я позже…
Но я уже мчалась по лестнице, снося на ходу рамку с маминой фотографией. Стекло разбилось с хрустальным звоном. В спальне захлопнула дверь, прислонилась спиной, скользя вниз, пока пол не впился в колени.
Телефон в кармане жгёл. **Адам**: *«Он ждёт в парке. Последний шанс»*.
Я швырнула гаджет в стену. Он отскочил, упав на ковёр с потухшим экраном.
— Предатели, — прошептала в пустоту, сжимая обрывок маминого платья из ящика. — Все предатели.
А за дверью, внизу, тихо плакала Мари. Или это ветер выл в щели? Неважно. Мне нету до неё дела.