Поворотный момент
Так оно и было: все наладилось, по крайней мере, с Ругером Похоже, он привык к людям, которые говорят не подумав.
Мы сидели на каменной ограде, он болтал ногами. На этот раз дождя не было: просто в какой-то момент мы почувствовали, что теперь можем встречаться в любую погоду.
- Иногда я сама не понимаю, что на меня находит... - начала было я.
- Знаю, - ответил он, - как будто в тебя кто-то вселяется.
- Классный у тебя домик, - сказала я, уставившись на свои ботинки.
- Значит, ты не против снова там оказаться?
- Да, - кивнула я.
- Только не рассказывай никому, это место только для нас тобой.
После этих слов я почувствовала, что теперь могу прижаться к нему, прислониться к его плечу. Он слегка подвинулся - ровно настолько, чтобы мне было удобнее сидеть, прижавшись к нему.
- Мой папа уже три недели живет в ванной, - неуверенно начала я.
Похоже, Ругеру это вовсе не показалось странным.
- Значит, там его укрытие.
- Три недели!..
- Наверное, скоро наступит поворотный момент, - произнес Ругер таким тоном, словно был известным специалистом по проблемам людей, живущих в ванной.
- Возможно, ему требуется время, чтобы залечить раны. Вот он и лечит их, - задумчиво произнес Ругер.
- А что это за раны, как ты думаешь?
Он посмотрел на меня и тут же отвернулся.
- Разные бывают раны. Когда ты вдруг оказываешься ненужным. Когда никому нет до тебя дела.
Я почти ничего не знала о Ругере, но поняла: с ним такое бывало. Чувство, когда ты никому не нужен. Может быть, домик на дереве стал его укрытием, его «ванной». Вопросы вертелись на языке, но не смели выбраться наружу. Вдруг я спрошу его о том, о чем он не хочет говорить, и тогда он спрыгнет с ограды и уйдет? Вот чего я боялась.
- Как зовут твоего папу?
- Фред. Фредрик Борг.
- Если через неделю он не выберется из ванны, я приду к вам домой, - решительно произнес он.
- Ладно, - согласилась я, подумав, что такие меры пожалуй, не понадобятся. Но если... то я буду только рада... Ну, что Ругер поговорит с моим папой.
На следующий день у нас не было первых уроков, и можно было спать все утро. Учителей отправили на семинар «Школа и новые информационные технологии». Классный руководитель сказал, что такие занятия ждут и учеников, только позже. Никто, разумеется, от таких известий в ладоши не захлопал.
Прежде чем открыть дверь в ванную, я некоторое время стояла и прислушивалась. Мама час назад ушла на работу в банк. Она сообщила, что ей поручили распределение фондов. Я не имела ни малейшего понятия о том, что это такое. Заметила только, что в последнее время она почти никогда не успевала навестить Лу. А о папе она вообще не вспоминала, как будто его и не было.
Исчезни я - она, наверное, и внимания не обратила бы.
Если бы я перебралась жить на дерево, она, пожалуй, не заметила бы разницы. По-прежнему уходила бы утром в свой банк, чтобы, как обычно, вежливо улыбаться клиентам. Может быть, время от времени ей бы казалось, что чего-то не хватает, но ей и в голову не пришло бы, что это что-то - я. Банк стал бы ее новой семьёй. Банк, столь важный в жизни отдельных людей и. промышленности в целом, как она объясняла. Голос у неё стал незнакомый, обезличенно бодрый и приветливый. Как будто она превратилась в другого человека.
Похоже, мама ходила в туалет и принимала душ только на работе. С тех самых пор, как однажды вечером ей удалось заставить папу встать, она не появлялась в ванной. Видимо, решила обречь его на Полное Одиночество. Она хотела, чтобы он сам сделал первый шаг. А если не может шагать - пусть ползет к ней.
А теперь папу, к тому же, вот-вот должны были выгнать с работы. Пришло письмо о том, что для продления больничного в школе, где он работал учителем истории и обществознания, ему нужна справка от врача. Но никакого врача в нашей ванной и в помине не бывало.
Может быть, это и вообще не болезнь, когда человек не хочет вылезать из ванны.
Из-за двери раздавались звуки, похожие на топот маленьких лапок. Я наклонилась, чтобы заглянуть в замочную скважину.
Он стоял, пошатываясь, между ванной и раковиной и смотрел в зеркало.
Я крепко зажмурилась, чтобы не видеть, как это исхудавшее, бледное тело покачивается над зеленоватым кафелем. Он был как легкая пена на гребне волны, как пух одуванчика - вот-вот мог растаять и исчезнуть.
Я вошла в ванную и обняла его.
Он ойкнул, будто я сделала ему больно.
Он шатался так, словно вот-вот упадет, но я не сдавалась; схватив его, я решила не отпускать.
- Папа! Не уходи!
Но он вырвался и неуверенной походкой отправился к ванне, а там снова натянул на себя махровое полотенце.
Мне больше не было его жаль. Я сорвала с него полотенце - он сопротивлялся, но я оказалась сильнее. Он сжался на дне ванны, будто испугавшись, что я буду его бить. Тогда мне и в самом деле захотелось его ударить побольнее. Чтобы он, наконец, понял.
- Ты все прячешься! - рявкнула я. - Ты что, забыл, что ты мой отец - и отец Лу тоже?
Он попытался изобразить ироническую улыбку.
И тогда в меня снова вселился бес: рука сама взвилась в воздух, и я влепила папе пощечину.
Он изумленно уставился на меня. Щека покраснела.
Мне удалось взять себя в руки. Хотелось вся объяснить.
- Я знаю людей, у которых есть настоящие папы, - рыдания душили, подбирались к горлу, но я пыталась прогнать их. Справившись с этим, я откашлялась.
Он по-прежнему смотрел на меня большими влажными глазами. «Как маленький», - подумала я.
В следующее мгновение он заткнул ванну пробкой и открыл краны. Вода полилась прямо на полотенце и на папу. Похоже, в него тоже вселился бес, иначе зачем бы ему вздумалось мочить большое полосатое полотенце?
Я хотела закрыть кран, однако папа оказал неожиданно мощное сопротивление.
- Ты же ошпаришься! Включи хотя бы холодную воду!
Но мой отец превратился в упрямого осла, которого не интересовало, что я говорю. Я бросилась к крану и в результате не только сама угодила в ванну, но и ударилась лбом о переключатель душа, а челюстью - о край ванны. Помню только взрыв в голове и звезды перед глазами, совсем как в комиксах.
Наверное, я потеряла сознание. Пришла в себя только на руках у папы. Он сидел на крышке унитаза и покачивал меня, прижимая к себе. У меня текла кровь - изо рта и из раны на лбу, - а он бормотал скороговоркой:
- Можешь простить меня? Сможешь ли ты простить меня?
- Не знаю... Наверное, нет, - прошамкала я, нащупав языком, что во рту не хватает как минимум одного зуба.
Вот так я вытащила папу из ванны.
Мы оба принялись искать мой зуб. Нашли мы его одновременно - он блестел маленьким камешком на дне ванны.
- Папа, оденься, - скомандовала я, пока мы ждали такси. Зуб я положила в спичечный коробок, будто боялась, что он сбежит.
Вот так и вышло, что мой папа наконец выбрался из ванны. Ему пришлось натянуть на себя весь комплект одежды: брюки, рубашку, носки и ботинки, а выходя из прихожей, он прихватил и куртку.
Мы прождали три часа. А когда, в конце концов, оказались в кабинете зубного, он сообщил, что уже поздно - прошло слишком много времени. Зуб, лежащий в спичечном коробке, нам больше не пригодится, а мне поставят новый, из пластмассы.
Выбора у меня не было. Пластмассовый - так пластмассовый. Ему суждено было вечно оставаться белым на фоне темнеющих с годами настоящих зубов. Но тогда я ещё ничего не знала об этом. О том, что будет потом с моим зубом. И со всем остальным.
Мы отправились домой. Был погожий октябрьский день, и пана неожиданно оказался в отличном расположении духа. Вот это сюрприз! Я не могла припомнит чтобы кто-то из нашей семьи в последнее время был таком хорошем настроении.
Он сказал, что ему нравится гулять со мной по городу.
- Может быть, купим продуктов и приготовим что-нибудь вкусненькое? - торжественно предложил он.
- Для мамы это точно будет сюрприз! - я хотела улыбнуться, но нёбо после операции ужасно болело.
- И для Лу, - добавил он, - она-то уж точно не рассчитывает на праздничный ужин?
- Да уж, - согласилась я.
- Ах да, - спохватился он, - она же не дома. Наверное, она попала в больницу из-за меня? Как думаешь? Скажи правду!
- Может быть. А может, и нет. Какая разница?
Он задумчиво кивнул, словно размышляя над моими словами.
Мы зашли на рынок и купили лосося и экзотических фруктов, похожих на морские звезды и бабочек. У папы явно был прилив сил, и вскоре пакет, который он нес в руках, оказался набит до отказа.
У меня болела голова, и я опасалась, что это сотрясение мозга. Вдобавок к выбитому зубу. На лбу у меня красовался большой кусок пластыря, а в черепной коробке пульсировала боль.
Но я ничего не говорила, чтобы не испортить папе настроение.
Дома мне пришлось лечь: перед глазами плыл туман.
Папа напевал: кажется, раньше я никогда такого не слышала. Во всяком случае, на кухне он не пел. Выстрелила винная пробка, звякнула крышка кастрюли, которую папа уронил на пол.
А потом пришла мама. Я услышала, как хлопнула входная дверь и как во всей квартире наступила ужасная абсолютная тишина.