XI - Под свист ядер
Приготовления к женитьбе Константина и Елизаветы шли полным ходом. Молодые отреагировали на известие о свадьбе весьма положительно, в рамках приличия, разумеется, без восторженных возгласов. Но и лица их, следует заметить, не скорчились ни в коей мере, только если от небольшой неожиданности, когда им сообщили об этом в вечер после охоты.
Торжество решено было провести в императорском особняке в Нижеграде, в том самом, где и проводился бал в честь Восхода. Во всем поместье происходили масштабные убранства: залы и коридоры украшались разнообразнейшими яркими тканями, происхождения экзотического до такой степени, что простые дворяне себе их позволить не могли, цветочными гирляндами, повсюду расставлялись канделябры. Полы, потолки, стены, золотистые рамы и арки были отполированы до блеска. Готовились комнаты для тех, кто должен был остаться на ночь. Убирали и проветривали спальни, раскладывали подарки для гостей в виде небольших сувениров, изящных, но не слишком дорогих.
Заправлял этим всем в одной особе я. Император доверил мне бюджет Арходовых, выделенный на свадьбу, да и к тому же, я сам выявил желание заняться таким почтенным, важным событием. В главном зале, украшенном пуще всех, конечно же, уже репетировал ансамбль с большой группой музыкантов, расположенных по комнате довольно интересным образом. По моему велению, зал был украшен в стиле пьесы "Про Пион и Лозу", авторство которой числиться за моим прадедом, хотя я и до сих не уверен, что эта информация подлинна. С двух больших колонн спускались широкие ленты зеленой ткани, достаточно прочные и массивные, что бы удержать человеческий вес, на них, выделенные легким светом живых бутонов, по задумке располагались трубачи в ярких нарядах, что уподобили бы их тем самым бутонам. Внизу под колоннами сидели бы струнные музыканты, в окруженьи деревянных столов и декоративных извивающихся канделябрах, создающих атмосферу корней. В центре же зала, на самом краю балкона второго этажа, был установлен орган зеленого цвета – крона этого древа.
Меню дня разрабатывалось с уклоном на комбинирование национальной топосской кухни и небольших акцентов фламменгардских, ориентированных на небольшое число иностранных гостей, приглашенных на свадьбу. Из соседних имений мною была привлечена, или вернее сказать арендована, часть прислуги, дабы обеспечить безупречное обслуживание гостей и подготовку к самому мероприятию.
Не сказал бы, что планирование – свойственная мне черта, ну или точно не посчитал бы её основной. Однако в грядущий день был распланирован до мелочей и по минутно, а в охапку с ним и все предшествующие. Время шло к двенадцати, через пол часа должны были привезти наряды молодожёнов, сшитые на заказ. Они выполнялись в тех же цветах, что и основные декорации банкета. Сюртук нежно-розового, пионового цвета и чуть более темные, насыщенные кюлоты составляли элегантный костюм жениха. К ним добавлялись тонкие белоснежные, кремовые перчатки с легким, едва заметным орнаментом зеленоватого цвета, а так же бутоньерка с, как тут не догадаться, пионами, подчеркивающими образ костюма-цветка. Для Елизаветы же готовился уппеланд в зеленых тонах с тёмно-синими акцентами, напоминавший о Виноградной Лозе из пьесы. Его рукава были опущены до пола, снаружи травяные, а внутри лазурные. Края этих же рукавов, а так же шея уппеланда были отделаны мехом зеленого цвета, немного темнее остального одеяния. Образ дополняли длинные серьги, стилизованные под сплетения лоз на ветвях, с небольшими подвесками из камней сапфира, якобы виноградин, а так же коротенькая трость, немного извивающаяся на конце, напоминающая ветвь дерева наподобие той, которую держала актриса, игравшая Лозу в театральной постановке. Не то что бы характер произведения подходил под ситуацию, иль персонажи были подобны молодоженам, скорее мне просто захотелось отобразить творчество кого-то из Вороновых на этом празднике, а прадедушкина пьеса подходила как нельзя кстати, хотя и не была моей любимой.
Я направлялся к главному входу, куда с минуты на минуту прибывали дизайнеры этих одеяний. На моем пути, в углу короткого коридорчика между кухней и лестничной клеткой собрались несколько слуг, человек пятеро. Трое из них были из числа императорских, носили темно-синие и иссиня-черные костюмы, а двое остальных – из соседнего имения, что принадлежало господину Златовцеву. Он то и сам тогда находился у Нижеграда. Меньшей мерой ввиду того, что был приглашен на скорую свадьбу, не в его то положении, духовном и физическом, было гулять, а верно потому, что был отправлен сюда его величеством из Росканы в тот же день, как "появился" на встрече с делегатами. Так и безопаснее для самого Леонида было, и для императора легче в случае чего контролировать душевнобольного генерала, когда он здесь, под рукой, в соседнем граде.
Возвращаясь к слугам, шептались они о чем-то. Немного подозрительно, собравшись этак в круг, нагнувшись друг к дружке, что бы говорить тише можно было. Немного взволновано выглядели некоторые из них, напугано.
— И о чем бишь говорим мы? — я подкрался к увлеченной разговором прислуге неслышно, на цыпочках, не стуча тростью по полу. Лишь будучи достаточно близко попытался понять суть разговора, а осознав бессмысленность сия деяния, оперся на трость, вальяжно скрестив ноги, поставил руку на бедро и привлек к себе внимание.
Слуги отпрянули, немного растерялись и быстро выстроились по линеечке, поприветствовав меня поклоном.
— Отвлеклись, Ваше Сиятельство, виноваты, — ответил один, что постарше, с проблеском седины.
— Идемте вниз, ко входу, мне нужно там несколько человек, — я неспешно двинулся к лестнице, поведя за собой остальных, — как нельзя лучше выдалась возможность посветить меня в курс вашего диалога. Я ведь тоже хочу знать местные сплетни, а особенно, — я выдержал паузу, а после улыбнулся, глянул на них через плечо, — если они меня касаются.
— О нет, что вы! — всполошился все тот же слуга, — дело в том, — он не знал что сказать и после задержки локтем толкнул одного из златовцевых камердинеров, как бы намекая продолжить.
— Кхм, — прокашлялся тот недовольно, кричащим взглядом, зыркнув на коллегу, — дело в том, что до особняка господина Златовцева дошли слухи о грядущей войне. Молвят, что совсем не за горами нападение Фальтигайда.
— Бред это, — отсёк я, перебив и без того нервного слугу, — если фальтигайдцы осмелятся напасть на нас – это станет самой крупной ошибкой в их истории. Так что не забивайте этим голову, работайте, — это прозвучало немного грубо. Хоть я и привык проявлять к слугам почтение, конечно же, в рамках того, что бы не опускаться перед ними, но и не приравнивать к домашнему скоту, эта новость меня насторожила наверняка куда более, чем прислугу.
К тому моменту я уже и забыл, каково это постоянно мыслить о политике, войне и прочем таком... низком. В слова, сказанные слугам, я совсем и сам не верил. Даже в тот момент испугался того, насколько мало знаю о нынешнем положении дел в стране. А ведь и правда, насколько шаткое положение Топосса в колониях? Что думают жители бывшего Крауда? Какая численность фальтигайдских войск? Раньше бы я ответил на эти вопросы как по учебнику, монотонно, быстро, иногда даже не дослушав вопрос, а тогда... Тогда не мог и предположить, как бы стыдно это не прозвучало.
Весь день пытался выкинуть новую информацию из головы. Но сам не мог в это поверить, переживания в груди все разгорались, а убедить себя в незначительности этих событий не мог. Перебирая и осматривая одежду молодожен, я витал в облаках, совсем уже не думая про качество тканей, пошива и того, как костюмеры подобрали цвета. Это все происходило на подсознательном уровне, делал вид, что оцениваю, кидался в них не вычурными репликами из разряда "Хорошо" и "Мне не нравиться, переделайте". Так же не заметил нескольких важных деталей, ошибок в нарядах, которые осознал уже потом, вспоминая события на свежую голову.
Под конец дня меня охватило некое чувство паники, совсем не привычное, колющее где-то в области груди и вызывающее регулярное желание резко дрогнуть, а потом уткнуться куда-то и разрыдаться. Не совсем понимал к чему оно, но решил отправить письмо императору. В оном попросил его величество просветлить меня, отдыхавшего, дурного генерала, в вопросах политических. Ответ получил следующим же вечером.
Александр не отрицал возможность нападения со стороны Фальтигайда, но уверял, что опасаться нечего. Силы Топосса, говорил он, достаточны, дабы отразить нападение и безусловно будут превозмогать над нападающими, даже без вмешательства войск с Орлизая. К тому же, ни я, ни Златовцев, ни Грейг там не понадобятся. И сказано, вернее написано, это было такой формулировкой, что попала своим штыком прямо в мое сердце. "Вы нам не нужны" — чернилами было построено почти в самом конце письма. А оставшиеся два предложения я даже прочитать не смог. Тут же смял треклятый листок, откинул его в сторону и рухнул на кровать.
Часа со два спорил с собой. Убеждал, что жизнь наладилась в тот момент, как я отдалился от своего ремесла. Полностью же осознавал всем разумом своим, что Александр имел в виду совсем не то, что я подумал, за что вцепилось мое подсознание. Но без толку. Мой хрупкий рай треснул в миг, на душу не покидало чувство, что еще одна секунда – и грянет буря. Мой внутренний монолог перерос в диалог болезненного семьянина и опустошенного, оскорбленного генерала. Каждый дверной скрип, даже самый нежный, в жизни первого раздавался свистом пушечных ядер из-за второго.
На тот момент у меня в руках оказалось все: любящая семья, престижный статус, уважаемая работа, необъятное состояние, но желание сохранить все и сразу, в масштабе полном, нигде не ужимаясь, создавало вечную тревогу внутри. Я шел по лестнице высоко в небо, в прекрасную жизнь, так быстро, как никогда прежде. И это было моим наибольшим достижением и ужаснейшим горем. Оступись лишь единожды – и ты там где начинал. Но сознание твое другое, такое, что не стерпит старых условий, что казались ранее приемлемыми, местами даже хорошими. И страх ставил меня на четвереньки, неподъёмным грузом ложился на плечи, замедляя движение, заставляя идти вспять, еще ниже, чем я был в начале пути.
Письмо Александра испугало меня больше, чем рухнувшая всем весом стена замка пару лет назад. Слова те вызвали ощущение, что я теряю свою важность, по крайней мере в кругу военном и политическом, чего я совсем не хотел. Все же такая потеря означала бы для меня если не бессмысленность, то тленность всего бытия.
— Положить пол жизни на службу, завоевания должности и статуса, а затем потерять это все в силу того, что месяц уделил внимание семье? А зачем это все тогда было? — звучало в голове.
А может император и не придал значения этой фразе? А если наоборот хотел подбодрить, молвил "Отдыхай, Филипп, не волнуйся о государстве, если понадобишься – уведомлю"? И понимал, что вероятнее всего, точно, почти без погрешности, он это и имел в виду, но это "почти" не давало покоя.
Процесс подготовки сорвался по моей вине. Каждый из грандиозных планов сделать грядущее торжество самым масштабным в этом столетии, самым красивым, дорогим не мог быть исполнен в полной мере. Происходило данное безобразие по простой причине того, что я не мог сконцентрироваться на подготовке, а сотни величественных намерений напросто вылетели из моей головы еще в тот вечер. Взамен того, что бы контролировать подготовку, я расспрашивал у слуг слухи, как известно, самый недостоверный источник информации в мире.
Наступил час кульминации. Ждал я его, признаться, даже больше чем Восход. По причине той простой, что на Восход повлиять я ни коим образом не могу, а вот подготовить свадьбу – вполне. Происходило событие двадцать первого ноября, в день как раз противоположный дню рождения Константина – двадцать первому мая. На небе в тот час пребывали одновременно два светила, хотя Аврелиан потихоньку сходил на нет. Фиолетовое небо, что еще сорок минут тому назад походило на цвет малины, сейчас обретало оттенок скорее лавандовый, ближе к умеренному, тускленькому синему.
Гости один за другим съезжались к воротам особняка. Некоторые приготовления, разумеется, из-за моего внутреннего состояния, были не идеальны. Убрать особняк, приготовить блюд по обычному свадебному меню в дворянских кругах, зажечь свечи и запустить фейерверк, который должен был произвести фурор, в нужный день прислуга могла и без меня. Но в душе, признаюсь, от того было больно. Не от того, что могли сделать без меня, а от того, что только я умел сделать это идеально. Ведь не мог я отполировать каждый пункт плана, не мог, от слова совсем не осталось сил на такое действо. Но хотел! Неистово хотел! И винил себя за некомпетентность дикую, которую, может, гости и не заметили.
Ко времени начала мероприятия уже и прибыл император, его жена, Анна и, чему я удивился, Михаил Павлович. Как бы то позорно ни было, я чуть ли не валялся в ногах у дворян разного статуса, пытался заставить их словом обмолвиться насчет новостей, что ходили по империи, и, как я думал, не дошли до этого имения. Делал я это конечно аккуратно, слегка возвышенно, но мои жалкие эмоции, эта страсть получить хоть крупицу знания, уверен, были на показ. Без успеха. В конце концов я решил поговорить об этом с императором напрямую, хотя и понимал, насколько рушу атмосферу праздника неуместным разговором.
— Ваше величество, — обратился я в процессе тихой светской беседы, которая к тому моменту уже давалась мне тяжело, порядком утомила, когда остальные собеседники немного разошлись, — все же понимаю, что вопрос мой будет некой мерой не уместен, но покоя этот вопрос не дает. Разрешите задать?
— Слушаю тебя, Филипп, — он скрестил руки, не убирая из них бокал, и немного поменял положение ног, встал удобнее, готовый к слушанью.
— В том письме... — замялся я, — вы указали о моей не надобности на надвигающейся войне. И слова эти меня по сей день несколько теснят, могу я узнать причину такого решения с вашей стороны.
— Я, — император несколько исказился в лице, дружелюбие с него рукой сняло, заменило строгостью, — не могу быть полностью уверен в лояльности и верности высшего военного управления. Я не обвиняю тебя напрямую, но и всецело довериться не могу. По сей причине, считаю, что городские гарнизоны и местное командование покажут результат лучше, нежели коли кто-то из высшего командования окажет нам медвежью услугу.
Слова его величества запали мне глубоко в душу. Я обмолвился чем-то кратким, сказал то ли "Понял", то ли "Хорошо" и покинул Александра. Отойдя немного в сторону, встал неподвижно, то глядел в одну точку, то хаотично бегал глазами. Через минуту понял, что уже не смогу поддерживать здравое поведение в свадебной атмосфере, которое бы не привлекло чужое негативное внимание и не сломало бы меня еще больше, и покинул зал. Направился тогда на третий этаж поместья, подальше от всего шума, который вопреки расстоянию все равно доносился гулом и раздражающей вибрацией стен.
Я заперся в небольшом, как точно назвал бы его мой отец, ободранном кабинете где-то в конце коридора. Я присел в углу, даже не на стуле, а просто на полу, слегка подвинув под себя скромный ковер. Голова была забита странными эмоциями, голоса внутри громко кричали какой-то бред. От звуков гулянья снизу дрожали не только стены и потолок, а еще и я, пронизанный каким-то холодом, не атмосферным, нет-нет, на ковре было весьма тепло, а эмоциональным.
Лакей, посланный взволнованными отсутствием свёкра на празднестве вот уже продолжительное время, которое минуло для меня более чем незаметно, отыскал меня довольно быстро, без особого труда. Постучавши в дверь три раза, он был уверен что найдет меня внутри, ведь в этом слегка неблагополучном кабинете я проводил почти все свое свободное время с тех пор, как до меня дошли, сломавшие меня, слухи про надвигающуюся войну. Немного подождав, не услышав ожидаемого "Входите", он все же открыл дверь. Встав у входа, слуга собрался с мыслями и прошел в комнату.
— Ваше Сиятельство, — хриплым голоском отозвался он, — его величество Александр обеспокоен вашим отсутствием. Гостей уже ведут на улицу, дабы продемонстрировать фейерверк.
Я только лишь глядел на него из-под лба, сжато валяясь в углу кабинета, склонив голову на шкаф.
— Вы ведь не хотите это пропустить?
Его слова растворились все в том же пустом молчании. На улице послышался отсчет от десяти до одного, производимый всеми собравшимися дворянами по просьбе ведущего.
— Ваше Сиятельство? — лакей пытался вытянуть из меня хоть слово, — вы ведь столько сил положили на подготовку к этому мероприятию, точно не хотите наконец пожать блага этого и насладиться ими?
Конец его фразы заглушило громкими взрывами фейерверка на улице. Они напомнили мне рокот пушечных выстрелов и гром магических заклинаний, эти звуки словно медицинские иглы прошли чрез мое тело, приведя его в движение. Взмахнув рукой, я создал мощный поток воды, в миг заледеневший и превратившийся в острую ледяную глыбу, или, может, сосульку. В ту же секунду он понесся в сторону слуги, снёс ему голову за длинный язык, которым он смог задеть мои чувства.
Его обезглавленное тело неспешно упало в лужу крови, издав глухой, едва слышный звук. За ним, меня вновь охватил паралич, или нечто ему родственное. Я не мог пошевелить ни пальцем, а сознание плыло где-то в небесах, уже не понимая почему оно там оказалось. Тогда и осмыслить не мог где нахожусь, и не понимал, от чего печалюсь то на самом деле. Потерял счет времени. Эос к тому моменту уже точно преобладала за окном, кровь на полу и стене под влиянием освещения приобрела потемневшего оттенка, ближе даже скорее к помеси черного с бордовым, нежели алого.
Прошла и вечность, и одна лишь секунда, как для меня, для других же, предполагаю уже постфактум, не более часа. Из дальнего конца коридора в мою сторону шагала фигура. Не очень высокая, хмуроватого вида. Все черная, как ночь, в темном сюртуке и шляпе. Одежда была местами украшена золотистыми акцентами на плечах, на лацканах и на запонках белой рубашки, лишь слегка выглядывающей из-под сюртука. Так же золотом сверкала драгоценная цепочка карманных штанов, упрятанных все в том же сюртуке. Из полей шляпы выступали рыжие волосы, а внизу лица виднелась такая же борода, до нельзя аккуратно постриженная.
Когда фигура приблизилась, я смог разглядеть и узнать за этими кругленькими очками с праздничной, золотистой оправой, голубые глаза Грейга. Он остановился у мертвого тела, осмотрел его неспешным взглядом, кинул взгляд в мою сторону, понял, что я не шевелюсь, но дышу. Медлительно Грейг достал брегеты из кармана, откинул крышку, дождался пока они пробьют семь. Тогда же подошел ближе ко мне, потянулся за чем-то на своем поясе. Положив руку на хорошо украшенный мушкетон, что, во многом благодаря мне, уже стал некой модой, престижной привилегией для генералов, он громко и отчаянно вздохнул и тут же откинул руку.
Вместо этого он немного потрогал меня, подвигал моими конечностями, убедившись, что я, если и нахожусь в сознании, то не способен к действию и сопротивлению. После закинул меня на плечи. Так Грейг пронёс висящее генеральское тело на себе до одной из спален, находившейся в другом конце поместья. Там, открыв дверь в ноги, он положил меня на кровать, накрыл легкой простыней, и оставил засыпать.