ГЛАВА XXX
Потеря
Приехал я в Ярмут вечером и остановился в гостинице. Я знал, что запасная комната в доме Пиготти, -- так называемая "моя комната", -- вероятно, скоро будет занята, если уже не занята, той гостьей, которой все живущее должно уступать мест; вот почему я не только пообедал в гостинице, но и заказал там номер.
Было десять часов, когда я вышел на улицу. Большинство лавок уже закрылось, и город имел скучный вид. Подойдя к лавке Омера и Джорама, я увидел, что ставни ее закрыты, но входная дверь распахнута настежь. В глубине лавки, покуривая трубку, сидел на своем обычном месте мистер Омер. Я вошел и спросил его, как он поживает.
-- Боже мой! Да неужели это вы, мистер Копперфильд? -- воскликнул старый гробовщик. -- Ну, а как вы вообще поживаете? Пожалуйста, садитесь! Надеюсь, мой дым вас не беспокоит?
-- Нисколько, -- ответил я, -- я даже люблю дым -- только из трубки другого.
-- А не из своей, значит? -- со смехом откликнулся мистер Омер. -- Да это к лучшему, сэр: курение -- плохая привычка для молодого человека. Садитесь же. Я-то курю ведь из-за своей астмы.
Говоря это, он встал, чтобы придвинуть мне стул. Затем, ужасно запыхавшись, он уселся на прежнее место и принялся так жадно сосать свою трубку, словно в ней было все его спасение.
-- Я очень огорчен, получив такие печальные вести о мистере Баркисе, -- проговорил я.
Мистер Омер посмотрел на меня с серьезным видом и покачал головой.
-- Не знаете ли вы, в каком состоянии он сейчас? -- спросил я.
-- Мне самому хотелось бы спросить вас об этом, сэр, и не делаю я этого только из чувства деликатности. Это, видите ли, одна из плохих сторон нашего ремесла: если кто-либо болен, нам неприлично справляться о его здоровье.
Подобное соображение раньше не приходило мне в голову, хотя, входя в лавку, я и думал со страхом о том, что снова услышу роковой стук молотка. Но как только старый гробовщик высказал эту мысль, я сейчас же с ним согласился.
-- Да, да, вы понимаете меня, -- сказал мистер Омер, кивая головой, -- нам никак нельзя справляться о здоровье: пожалуй, для многих было бы смертельным ударом, скажи им только, что Омер и Джорам шлют им свой привет и хотят знать, как сегодня они себя изволят чувствовать.
Мы кивнули друг другу головой, и мистер Омер стал опять "запасаться воздухом" из своей трубки.
-- Это одна из причин, -- снова заговорил он, -- мешающих часто в нашем деле выказывать то внимание, которое хотелось бы часто проявить. Возьмем хотя бы меня. Ведь не год какой-нибудь я знаю Баркиса, а целых сорок лет, и вот подите же: не могу я отправиться к нему в дом и спросить, как он себя чувствует.
Я согласился со стариком, что это действительно неприятная сторона его профессии.
-- Нельзя сказать, чтобы я был эгоистичнее других людей, -- прибавил он. -- Где уж особенно думать о себе, когда каждую минуту из вас, как из прорванных мехов, может дух выйти вон, да к тому же, вы еще и дедушка.
-- Конечно, -- отозвался я.
-- Я не к тому вам все это говорю, -- продолжал мистер Омер, -- чтобы жаловаться на свое ремесло, -- нет, во всяком деле есть и хорошие и дурные стороны. Я только хотел бы, чтобы головы у людей были поумнее.
Тут мистер Омер с самым добродушным видом затянулся несколько раз, а затем снова заговорил:
-- Так вот, из-за этого мы должны были все время довольствоваться тем, что узнавали от Эмилии. Она-то ни в каких алчных замыслах нас не заподозрит и относится к нашим расспросам так, словно мы -- невинные овечки. Минни и Джорам сейчас только отправились туда, чтобы узнать от Эмилии (она теперь после работы уходит к тетке, помогать), как себя чувствует бедняга Баркис. Если вы соблаговолите обождать возвращения дочери и зятя, то они вам все подробно расскажут. А пока чем бы мне вас попотчевать? Не угодно ли стакан воды с морсом? -- Я-то лично употребляю этот напиток потому, -- прибавил мистер Омер, беря стакан, -- что мне думается, он, прочищает дорогу моему дыханию. Но тут, конечно, дело не в дороге, -- прибавил он хриплым голосом. -- Я часто говорю дочери: "Дайте мне, дорогая моя, только побольше дыхания, а дорогу ему я уж и сам найду".
В самом деле, ему не хватало дыхания, и страшно было видеть, как он еще смеется. Когда старик несколько пришел в себя, я, поблагодарив его, отказался от воды с морсом, говоря, что недавно только пообедал; затем прибавил, что охотно обожду его дочь и зятя, раз он так любезно предлагает мне это сделать, и тут же спросил его, как поживает маленькая Эмми.
-- Хорошо, сэр, -- ответил мистер Омер, вынимая изо рта трубку, чтобы почесать себе подбородок, -- но, по правде сказать, я буду рад, когда наконец ее свадьба уже состоится.
-- А почему? -- спросил я.
-- Да она сама не своя. И не то чтобы она из-за этого подурнела, -- совсем нет, даже напротив -- еще похорошела. И дело у нее не хуже идет: как работала за шестерых, так и теперь работает. Но у нее, понимаете ли, нет той живости, той энергии... Как бы это вам объяснить?.. -- задумался старик, опять почесывая подбородок. -- Ну, представьте себе лодку. Гребцам командуют: "Наддай раз! Наддай два! Наддай три!.. Пошло!.. Ура!.." Так вот, значит, этого самого я не вижу теперь в Эмми.
Мимика и жесты, которыми мистер Омер сопровождал свою речь, были до того красноречивы, что я вполне добросовестно мог кивнуть головой в знак полного понимания. Моя сообразительность, видимо, понравилась старику, и он продолжал:
-- Видите ли, я объясняю себе это главным образом тем, что она не пристроена. Не раз после окончания работы я говорил об этом и с ее дядюшкой и с женихом -- и каждый раз указывал им на эту причину. Вы, конечно, не могли забыть, -- проговорил с доброй улыбкой старик, кивая головой -- что за любящее существо эта маленькая Эмми. Есть такая поговорка: "Из свиного уха не сошьете себе шелкового кошелька". А я так думаю, чтo можно, если только за это взяться с юных лет. Вот сумела же эта самая Эмми из своей старой баржи создать такой уютный уголок, что после него и во дворец мраморный не захочется.
-- Это правда, -- подтвердил я.
-- Просто трогательно видеть, как эта хорошенькая крошка с каждым днем все больше и больше жмется к своему дяде. Вот из-за этого, видимо, у нее в душе и борьба происходит, а зачем, спрашивается, эту борьбу напрасно затягивать?
Я внимательно слушал доброго старика и всем сердцем соглашался с ним.
-- Так, видите, -- добродушно-спокойным голосом продолжал рассказывать мистер Омер, -- я не раз объяснял им это и даже говорил: "Не думайте, пожалуйста, что Эмилия связана временем ученья. Устраивайтесь, как вам удобно: Эмилия принесла нам пользы гораздо больше, чем можно было ожидать, так как выучилась несравненно скорее, чем обыкновенно выучиваются ученицы, и потому Омер и Джорам всегда могут одним росчерком пера уничтожить договор и дать ей полную свободу, как только вы этого захотите. Если в будущем она пожелала бы на новых условиях работать у нас, мы будем очень рады, а не пожелает -- ее дело. Во всяком случае, на ней мы ничего не потеряли. А кроме того, могу ли я, -- прибавил мистер Омер, слегка прикасаясь ко мне своей трубкой, -- старик, еле переводящий дух, дед, имеющий внуков, мешать счастью такой юной красотки с голубыми глазами!
-- Конечно, ни в коем случае, -- отозвался я.
-- Ни в коем случае, -- повторил старик. -- Вы совершенно правы. Ну, так вот, сэр, ее двоюродный брат... ведь вам известно, что она собирается выйти замуж за своего двоюродного брата?
-- О да! -- ответил я, -- Я хорошо его знаю.
-- Ну, понятно, вы его знаете. Так этот ее двоюродный брат, сэр, повидимому, прекрасный мастер, очень хорошо зарабатывающий, благодарил меня как настоящий мужщина (и вообще вел себя так, что я стал о нем очень высокого мнения), а затем пошел и заарендовал преуютный домик, просто загляденье! Сейчас он убран и обставлен, как игрушечка. И я думаю, что не затянись болезнь бедняги Баркиса, они с Эмилией уже были бы женаты. А теперь вот со свадьбой приходится повременить.
-- Ну, а как Эмилия, мистер Омер, стала ли она спокойнее? -- спросил я.
-- Нет, -- ответил он, снова почесывая свой двойной подбородок. -- Да, знаете, этого и ждать нельзя, когда, с одной стороны, предстоит разлука с любимым дядей и вообще перемена, а, с другой стороны, все это затягивается. Смерть Баркиса, конечно, не надолго задержала бы свадьбу, а вот только, если болезнь затянется... Как видите, положение довольно-таки неопределенное.
-- Да, вижу, -- согласился я.
-- И именно из-за этого, -- продолжал свой рассказ мистер Омер, -- Эмилия в каком-то подавленном настроении, какая-то взволнованная, и я бы даже сказал -- больше прежнего. С каждым днем кажется, что она все крепче и крепче любит своего дядю и все меньше хочет расставаться со всеми нами. Стоит ей услышать от меня ласковое слово, чтобы на глазах у нее заблестели слезы, а если бы вы видели ее с дочуркой Минни, вы бы этого никогда не забыли. Боже мой! Как она обожает этого ребенка!
Воспользовавшись тем, что мы с мистером Омером пока одни, я спросил его, не слыхал ли он чего-нибудь про Марту.
-- Ах, сэр, мало хорошего, -- ответил старик, с удрученным видом качая головой. -- Да, история эта очень печальна во всех отношениях. Признаться, сэр, я никогда не ожидал от Марты ничего подобного, -- не хотел бы говорить этого при дочери, мне от нее досталось бы, -- но повторяю: никогда не ожидал этого, да и никто из нас не ожидал.
Мистер Омер раньше меня расслышал шаги возвращающейся дочери и, дотронувшись до меня трубкой, мигнул мне, предостерегая.
Сейчас же вслед за этим появилась Минни с мужем.
Они сообщили, что мистеру Баркису "так плохо, как только может быть", и он в беспамятстве. Доктор Чиллип, только что бывший у больного, уходя, с грустью сказал в кухне: "Если б к Баркису собрать докторов и аптекарей со всего света, то они все равно не в состоянии были бы помочь ему, разве только аптекари смогли бы отравить его". Узнав обо всем этом, а также о том, что мистер Пиготти у сестры, я решил сейчас же пойти туда. Пожелав доброй ночи мистеру Омеру, мистеру и миссис Джорам, я направился к Баркису.
Теперь, когда над ним питала смерть, он рисовался мне каким-то новым, иным существом.
На мой легкий стук дверь вышел мистер Пиготти. При виде меня он совсем не так удивился, как я ожидал. То же самое и заметил, когда через некоторое время ко мне спустилась моя Пиготти. Потом в жизни я не раз убеждался, что в ожидании этой страшной, всегда неожиданной гостьи -- смерти -- ничто уж не может удивить.
Я пожал руку мистеру Пиготти и прошел в кухню, а он в это время тихонько запирал дверь. Маленькая Эмилия сидела у огня, закрыв лицо руками; Хэм стоял подле нее. Мы с ним заговорили шопотом, прислушиваясь ко всякому звуку, доносившемуся с верхнего этажа. Мне казалось очень странным, что в кухне нет мистера Баркиса, а помнится, в прошлый приезд я не обратил на это внимания.
-- Вы очень добры, мистер Дэви, что к нам пожаловали, -- сказал мистер Пиготти.
-- Необыкновенно добры, -- прибавил Хэм.
-- Эмма, дорогая, -- крикнул ей мистер Пиготти, -- взгляните только кто здесь! Ведь это наш мистер Дэви... Ну, подбодритесь же, милая. Неужели так и не скажете слова мистеру Дэви?
Она дрожала всем телом, я как сейчас это вижу. Рука девушки была ледяная, и теперь еще я чувствую ее холод. Она выдернула у меня свою руку, а затем, соскользнув со стула, подошла к дяде и, вся дрожа, молча прижалась к его груди.
-- У нее такое нежное сердечко, -- начал мистер Пиготти, лаская огромной, грубой рукой роскошные волосы своей любимицы, -- что она не в силах выносить такое горе. У таких молодых и боязливых, как моя птичка, это естественно, мистер Дэви, -- она ведь еще не привыкла к горестям.
Эмилия еще крепче прижалась к дяде, но молчала и не поднимала головы.
-- Становится поздно, дорогая моя, -- промолвил мистер Пиготти, -- вот Хэм пришел за вами. Идите же с ним, у него тоже любящее сердце... Что, Эмми? Что такое, красавица моя?
До меня не долетел звук ее голоса, но мистер Пиготти, наклонив голову, видимо, что-то разобрал, так как проговорил:
-- Вы, значит, хотите остаться со своим дядей? Ну что вы, кошечка моя! Оставаться с дядей, когда ваш будущий муженек нарочно пришел, чтобы проводить вас домой! Видя такую крошку рядом с грубым рыбаком, как я, никто не поверил бы, что это возможно, -- прибавил он, с бесконечной гордостью глядя на нас с Хэмом, -- но это все потому, что у моря не больше соли, чем у моей дорогой маленькой глупышки любви к своему дяде.
-- Эмилия права, мистер Дэви,-- обратился ко мне Хэм. -- Ну, если уж ей так хочется, а она взволнована и, так сказать, перепугана, тогда уж лучше я ее здесь оставлю до утра, да и сам, пожалуй, останусь.
-- Нет, нет, -- возразил мистер Пиготти, -- вам, женатому или почти женатому человеку, совсем не годится прогуливать рабочий день. И тоже невозможно вам, не спавши всю ночь, потом работать, -- вконец выбьетесь из сил. Идите-ка лучше домой, а за нашей Эмилией -- не беспокойтесь -- присмотрим.
Хэм послушался совета дяди и, взяв шапку, собрался уходить. Когда он поцеловал свою невесту, девушка еще крепче прижалась к дяде, словно отстраняясь от своего избранника. Не желая никого беспокоить, я сам пошел запереть дверь за Хэмом, а когда вернулся, то застал мистера Пиготти еще за разговором со своей любимицей.
-- Ну, а теперь я поднимусь наверх, -- заявил он. -- Надо сказать тете, что здесь мистер Дэви: это ее немножко подбодрит. А вы, дорогая моя, пока сидите у огонька, погрейте свои ледяные лапки. Не надо так бояться и так близко принимать все к сердцу... Что? Вы хотите итти со мной? Ну что ж, пойдемте, пойдемте!.. Знаете, мистер Дэви, -- обратился он ко мне с тем же гордым видом, -- если б меня выгнали из дому и я был бы принужден спать в канаве, то и тогда она не оставила бы своего дядю. Но уж скоро, скоро, моя девочка, у вас будет другой...
Когда через некоторое время я, поднимаясь наверх, проходил мимо своей маленькой комнатки, мне в темноте показалось, что на полу в ней лежит распростертая Эмилия, но я так и не знаю, была ли это действительно она, или только игра света и тени.
Перед этим, сидя один на кухне у горящего очага, я задумался о том, до чего боится смерти маленькая хорошенькая Эмми, и мне тут пришло в голову, что, быть может, этот страх, так же как и то, что рассказывал мне мистер Омер, и является причиной происшедшей в ней перемены. Продолжая сидеть в одиночестве, среди торжественной тишины, царящей во всем доме, считая удары маятника стенных часов, я стал больше понимать страх Эмилии.
Наконец появилась моя Пиготти. Она обняла меня и без конца благодарила за то, что я приехал утешить ее в горе. Она стала умолять меня подняться наверх, рыдая говорила, как всегда любил и восхищался мною мистер Баркис, как он до последнего момента, пока не впал в беспамятство, не переставал говорить обо мне. По ее словам, если только он придет в себя, то ничто земное не сможет его так порадовать, как мое присутствие.
Однако ж, когда я увидел Баркиса, то возможность порадовать его чем-либо показалась мне маловероятной. Лежал он в очень неудобной позе, положив голову и плечи на злосчастный сундучок, принесший ему столько волнений и страданий. Мне объяснили, что когда он был уже не в силах сползать с кровати, чтобы отпирать этот сундучок, а также не мог с помощью той трости, о которой я уже упоминал, удостоверяться в его присутствии, то велел поставить его на стул подле себя и с тех пор и днем и ночью лежал на нем, обнимая его. Рука Баркиса и теперь покоилась там. Время и жизнь уходили от него, но заветный сундучок он так и не мог выпустить из своих рук. Последние его слова, перед тем как он потерял сознание, были: "Там только старье".
-- Баркис, дорогой мой, -- почти веселым тоном начала Пиготти, нагнувшись над мужем, в то время как мы с мистером Пиготти стояли у постели в ногах умирающего, -- здесь мой дорогой мальчик, мой дорогой мистер Дэви, тот, который сосватал нас с вами. Помните, что вы мне через него передавали? Да неужели вы не хотите поговорить с мистером Дэви?
Но Баркис был так же нем и бесчувствен, как и сундучок, на котором лежала его голова.
-- Он уйдет с отливом, -- прошептал мне мистер Пиготти, заслоняя рот рукой, чтобы сестра не могла услышать его.
Мои глаза были так же влажны, как и глаза мистера Пиготти, но я все-таки не мог не переспросить его шопотом:
-- С отливом?
-- У нас здесь, на морском берегу, люди умирают только во время отлива, а родятся во время прилива, -- пояснил Пиготти. -- Мне кажется, что он уйдет с отливом, в половине четвертого утра, а если переживет этот, так уйдет со следующим.
Мы остались подле умирающего. Час проходил за часом... Каким-то непонятным образом Баркис словно чувствовал мое присутствие, ибо когда он стал еле внятно бредить, то, несомненно, ему грезился тот день, когда он отвозил меня в школу.
-- Начинает приходить в себя, -- тихо промолвила Пиготти.
А брат ее, дотронувшись до моей руки, прошептал со страхом и благоговением:
-- Скоро отлив, и он с ним уйдет.
-- Баркис, дорогой мой... -- заговорила, наклонясь к нему, Пиготти.
-- Клара Пиготти-Баркис, -- слабым голосом крикнул умирающий, -- нет женщины на свете лучше вас!
-- Посмотрите, дорогой, вот мистер Дэви, -- сказала Пиготти, заметив, что муж открыл глаза.
Я только хотел спросить его, узнает ли он меня, как он сделал попытку протянуть мне руку и проговорил очень внятно, с милой улыбкой:
-- Баркис согласен.
Наступил отлив, и он ушел вместе с ним...