Часть тринадцатая.
Раньше я была прозрачной. Призраком, который скользил по этим блестящим полам, прижимая к груди учебники, стараясь занять как можно меньше места. Шепотки за спиной были фоном, белым шумом моего существования. «Смотри, это же она». «Какая серая». «Совсем неинтересная». Хлоя и ее стайка хищников — главные дирижеры этого тихого, унизительного оркестра.
Теперь все было иначе.
Мы вошли, и звук не стих. Он замер. Застыл в воздухе, густой и тяжелый, как сироп. И потом разорвался шепотом, но уже другим. Не уничижительным. Испуганным. Шепотом, в котором сквозь зависть проступал ужас.
Они смотрели. Не отводили глаз. Их взгляды скользили по мне, как щупальца, но теперь они не смели зацепиться надолго. Они цеплялись за детали. За распахнутую блузку. За синяк на шее, который я не скрывала. За мою руку, сплетенную с пальцами Клинтона. Его пальцы были холодными, но их хватка была единственным, что не давало мне рассыпаться.
И потом я увидела ее. Хлою. Она стояла у своего розового шкафчика, вся такая идеальная и ядовитая, и ее улыбка застыла, как маска. Ее глаза — такие всегда насмешливые — стали круглыми-круглыми. В них не было насмешки. Был шок. Было непонимание. И… да, это была зависть. Глубокая, зеленая, прожигающая зависть. Она смотрела на меня и видела не жертву. Она видела его. Клинтона. Его руку на мне. Его метки. Его власть, которая теперь распространялась и на меня, как невидимый плащ.
И она отвела взгляд. Первая. Ее подружки тут же последовали ее примеру, уткнувшись в телефоны, делая вид, что мы не существуем. Их игнорирование было уже не оружием. Оно было щитом. Хрупким и бесполезным.
Потом подошли они. Крис и Аарон. Столпы его мира. Крис окинул меня насмешливым, но впервые по-настоящему заинтересованным взглядом. —Ну, хорошо выглядишь, малышка, — сказал он, и в его голосе не было прежней снисходительности. Было уважение. Пусть грязное, опасное, но уважение. — Отпуск пошел на пользу.
Аарон просто молча кивнул мне. Всего один раз. Но этот кивок значил больше, чем все слова Хлои за все годы. Это было признание. Пропуск в самое сердце тьмы.
И я поняла. Меня не принимали здесь. Меня боялись. Боялись того, что я несу на себе — его тень, его гнев, его одержимость. Я стала предупреждением. Ходячим напоминанием о том, что может случиться, если перейти дорогу не тому человеку.
Учителя смотрели на меня с новым выражением — не с жалостью, а с опаской. Они видели не ученицу, которая пропустила неделю. Они видели проблему. Они видели его рядом со мной и понимали, что все правила изменились.
Клинтон обнял меня за плечи, притянул к себе. Его губы коснулись моего уха. —Видишь? — прошептал он, и его голос был полон мрачного торжества. — Они ничего не могут сделать. Ты свободна.
Он был прав. И не прав. Я была свободна от их насмешек, от их презрения. Но я стала пленницей чего-то другого. Его любви. Его одержимости. Его мира.
Мы шли по коридору, и толпа расступалась перед нами, как перед похоронной процессией. Шепотки следовали за нами, но я больше не слышала слов. Я чувствовала только их взгляды. Полные страха, любопытства и того самого темного почтения, которое вызывают только перед самой настоящей, неподдельной опасностью.
Я была не их. Я была его. И все теперь об этом знали.
Воздух в школьном коридоре был густым, как сироп, и таким же сладким от власти. Они расступались. Все эти лица, что раньше смотрели сквозь меня или свысока, теперь отводили глаза, испуганные и зачарованные одновременно. Я шла рядом с Клинтоном, и его рука на моей пояснице была и ошейником, и короной.
Я чувствовала их взгляды. Мужские взгляды. Они всегда были, конечно. Украдкой, оценивающе. Но сейчас они были другими. Более голодными. Более наглыми. Они скользили по моим ногам, задерживались на юбке, которая вдруг казалась такой короткой, на расстегнутой блузке. И в этих взглядах была не просто похоть. Было удивление. Она что, всегда была такой? И желание. Желание, смешанное со страхом перед тем, кто шел рядом со мной.
И я… я ловила эти взгляды. И чувствовала не стыд, а странную, опасную силу. Они хотят, но не смеют. Потому что я принадлежу ему.
Мы проходили мимо группы старшеклассников у спортзала. Один из них, здоровенный парень с глупым лицом по имени Джейк, который раньше не замечал моего существования, присвистнул. Его глаза прилипли ко мне, наглые, самоуверенные.
— Ну наконец-то наша серая мышка превратилась в кошечку, — хрипло рассмеялся он, и его друзья неуверенно хихикнули. — Интересно, что там под юбочкой. Я бы содрал ее и посмотрел.
Он сказал это не тихо. Он сказал это громко, прямо в мою сторону, бросая вызов. Его друзья замерли, ожидая реакции.
Мир замедлился.
Я увидела, как изменилось лицо Клинтона. Не было ни гнева, ни ярости. Его выражение стало абсолютно пустым, каменным. Только глаза сузились до двух черных щелочек, в которых не было ничего человеческого.
Он не сказал ни слова.
Он просто развернулся. Одно движение. Молниеносное. Его рука сжалась в кулак и со всей силы врезалась Джейку в солнечное сплетение.
Звук был глухой, влажный. Воздух с хрипом вырвался из легких парня. Его глаза вылезли на лоб от неожиданности и боли. Он сложился пополам, захлебываясь.
Но Клинтон не остановился. Он не бил его. Он разбирал. Как механизм. Второй удар — в челюсть. Треск кости. Кровь, брызнувшая изо рта. Джейк рухнул на пол, а Клинтон наклонился над ним, хватая его за волосы и с размаху ударяя его лицом об пол. Раз. Другой. Третий.
Никто не шевелился. В коридоре стояла оглушительная тишина, нарушаемая только тупыми, кошмарными ударами и хлюпающими звуками.
Крис свистнул одобрительно. Аарон шагнул вперед, перекрывая толпе обзор, его массивная фигура была живой стеной.
Клинтон выпрямился. Он дышал ровно. На его костяшках алела чужая кровь. Он посмотрел на ошеломленных дружков Джейка.
— Кто-то еще хочет посмотреть, что под юбкой? — его голос был тихим, спокойным.
Они отшатнулись, побледнев.
Он повернулся ко мне. Его глаза все еще были пустыми, ледяными. Он вытер окровавленные пальцы о свою черную футболку и протянул мне руку.
— Пойдем, — сказал он просто.
Я взяла его руку. Мои пальцы дрожали, но не от страха. От дикого, первобытного возбуждения. От ужаса и обожания. Он сделал это. Ради меня. Из-за одного слова.
Мы пошли дальше, оставив за спиной окровавленное пятно на полу и гробовую тишину. Его друзья шли за нами, прикрывая тылы.
И я поняла окончательно и бесповоротно. Его любовь не была защитой. Она была приговором. И я приняла его. Со всеми последствиями.
Тишина в коридоре была оглушительной. Громче любого крика, громче звона разбитого стекла. Мы шли, и звук наших шагов отдавался эхом в этой давящей, мертвой тишине. Позади оставалось пятно на полу и Джейк, который тихо стонал, пытаясь подняться. Никто не смел ему помочь. Никто не смел даже пошевелиться.
Клинтон вел меня за руку. Его пальцы, все еще липкие от чужой крови, сжимали мои с той же властной силой, что и всегда. Но теперь в его прикосновении было что-то новое. Не просто одержимость. Заявление. Я только что искалечил человека за тебя. Ты видишь, на что я способен?
И я видела. Я видела все. И вместо того чтобы рваться на свободу, я цеплялась за его руку, как утопающий за соломинку. Потому что этот ужас, эта демонстративная жестокость… она делала меня невидимой в новом смысле. Раньше я была невидимкой-изгоем. Теперь я была невидимой, потому что все боялись даже посмотреть в мою сторону. Мой страх перед ними сменился их страхом перед ним. И передо мной, как перед его частью.
Крис шел чуть сзади, насвистывая какую-то беспечную мелодию, которая звучала кощунственно на фоне только что произошедшего. Аарон замыкал шествие, его спина перекрывала все пространство коридора, не оставляя сомнений — путь закрыт. Назад хода нет.
Учительница, миссис Дженкинс, выскочила из класса, услышав шум. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, увидела Клинтона, потом увидела меня, ее взгляд скользнул по его окровавленным костяшкам, и ее лицо исказилось ужасом. Она не произнесла ни слова. Просто отступила назад, в класс, и тихо прикрыла дверь. Преподавательский состав капитулировал.
Клинтон повел меня к моему шкафчику. Его движения были точными, экономичными. Он повернул меня к себе, встал между мной и всеми остальными, заслонив меня своим телом, как живой щит. Но щит, который сам был оружием.
— Открой, — сказал он тихо.
Мои пальцы дрожали, когда я крутила комбинацию замка. Дверца шкафчика отскочила. Внутри все было так же аккуратно, как и неделю назад. Учебники. Запасная ручка. Зеркальце.
Клинтон заглянул внутрь. Его взгляд скользнул по содержимому, и он медленно, очень медленно провел окровавленным пальцем по корешку самого толстого учебника. Оставил четкий, ржавый след. Метку.
— Теперь все будут знать, чей это шкафчик, — прошептал он, и в его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. — И кто за ним придет, если кто-то посмеет его тронуть.
Он захлопнул дверцу. Звук громко хлопнул в тишине, заставив нескольких девушек вздрогнуть.
Прозвенел звонок на урок. Никто не двинулся с места. Все смотрели на нас, загипнотизированные, парализованные.
Клинтон обернулся ко всей этой замершей толпе. Его глаза, холодные и пустые, обвели всех собравшихся.
— Шоу окончено, — произнес он громко и четко. Его голос, лишенный всяких эмоций, резал слух. — Разойдись. У всех есть дела поважнее, чем пялиться на мою девушку.
И они послушались. Толпа медленно, нехотя, но начала расходиться. Люди отворачивались, прятали взгляды, уходили в классы, стараясь не шуметь.
Он снова посмотрел на меня. Его рука легла на мою шею, большой палец провел по коже, чуть ниже синяка, который он оставил ранее. —Никто больше не посмотрит на тебя косо, — сказал он, и это звучало как обещание. Как клятва. — Никто не посмеет.
И я поняла, что это правда. Я была в безопасности. Заперта в самой прочной из возможных тюрем. Окружена самыми надежными стенами — страхом других людей и его всепоглощающей, разрушительной любовью.
Он наклонился и поцеловал меня. Прямо посреди опустевшего коридора. Его поцелуй был властным, требовательным, с вкусом железа и власти. И я ответила ему, цепляясь за его куртку, чувствуя, как мир сужается до него одного. До этого коридора. До этого момента.
Когда он отпустил меня, я была совершенно одна. Крис и Аарон куда-то исчезли. Клинтон тоже отошел, давая мне «подышать», как он сказал. Но я знала — он наблюдает. Всегда.
Я прислонилась к своему шкафчику, к той самой метке, что он оставил, и закрыла глаза. В ушах все еще стоял тот приглушенный, влажный звук ударов. И странное, горькое и сладкое одновременно, чувство полной, абсолютной принадлежности.
Они смотрели на меня украдкой, с нового расстояния. И в их взглядах больше не было похоти. Был только животный, первобытный ужас. И это было лучше всех комплиментов, которые я когда-либо получала.
...
Библиотека была единственным местом, где можно было перевести дух. Где тишина была не угрожающей, а уютной, поглощающей все шепоты и взгляды. Я шла между стеллажами с классической литературой, проводя пальцами по корешкам книг, пытаясь найти в их строгом порядке хоть каплю утешения после хаоса этого утра.
И тогда я увидела его.
В дальнем углу, заваленном фолиантами, у окна, сидел он. Лео. Его фигура была сгорбленной, он уткнулся в какую-то книгу, но не читал, а просто смотрел в одну точку. На нем был темный худи, капюшон натянут на голову, словно он пытался спрятаться от всего мира. Но я все равно узнала его. И узнала синяк.
Глубокий, фиолетово-желтый, он расходился по его глазнице, заходя на скулу. Свежий, злой. Он был таким ярким на его бледной коже.
Сердце упало. Лео. Тихий, незаметный парень из класса информатики. Тот, кто всегда сидел на задней парте и помог мне тогда когда я поранилась. .
Он почувствовал мой взгляд и резко поднял голову. Его глаза, обычно такие спокойные, метнулись к моему лицу, и в них на секунду мелькнул испуг, а потом — что-то другое. Стыд? Злость? Он потянулся рукой, чтобы поправить капюшон, чтобы скрыть синяк, но остановился, поняв, что уже поздно.
— Присцилла, — произнес он мое имя тихим, сдавленным голосом. Он выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю.
— Лео... — я сделала шаг вперед, не зная, что сказать. «Что случилось?» — звучало бы глупо и жестоко. «Кто это сделал?» — было еще хуже. Мы не были друзьями.
Он отвел взгляд, уставившись в книгу, но я видела, как напряглась его челюсть. —Не надо, — пробормотал он. — Просто... не надо.
Я замерла. В воздухе висело невысказанное. Мы оба знали правила этой школы. Синяки у таких парней, как Лео, не появлялись просто так. Они были следствием. Предупреждением.
— Это... он? — прошептала я, все же не удержавшись. Я кивнула в сторону двери, в сторону того места, где всего час назад Клинтон устроил свою показательную расправу.
Лео резко вдохнул и покачал головой. Слишком быстро. Слишком испуганно. —Нет. Не он. Другие. — Он замолчал, сглотнув. — Старые долги. Ничего нового.
Но он лгал. Я видела это по тому, как его глаза бегали, не в силах встретиться с моими. Он боялся. Боялся не только тех, кто ему это сделал, но и того, что я что-то узнаю. Что я что-то скажу.
Он внезапно поднялся, сгребая книги в рюкзак так поспешно, что одна из них упала на пол с глухим стуком. —Мне пора.
Он прошел мимо меня, не поднимая головы, стараясь не задеть меня плечом. От него пахло дешевым стиральным порошком и чем-то еще — горьким, как страх.
— Лео, подожди... — я протянула руку, но он уже уходил, закутавшись в свой капюшон, в свою боль, в свои секреты.
Я осталась стоять одна среди стеллажей, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Синяк на его лице был таким же темным и зловещим, как след на моем шкафчике. Только его поставили не как знак собственности. Его поставили как напоминание. Что в этом мире, где правят Клинтоны, есть и другие, невидимые силы. Более тихие. И, возможно, еще более жестокие.
И я поняла, что наша школа — это не просто здание. Это джунгли. И у каждого здесь свои раны. Свои тайны. И своя цена.
Образ Лео с его фиолетовым глазом жгло мозг. Его испуганное, постыдное: «Не надо». Его поспешное бегство. И вдруг — щелчок. Как удар током.
Физра. Я поскользнулась на мокром асфальте, разодрав колени в кровь. Боль, стыд, тогда я засмотрелась на Клинтона. И он. Лео. Подбежал первым, пока все остальные пялились или смеялись. Достал из рюкзака чистый платок, влажную салфетку. «Держи, — сказал он тихо, — прижми, кровь остановится». Он не смотрел на меня с жалостью. С беспокойством. Как на человека.
А потом… потом был Клинтон. Он увидел это. Увидел нас. Его взгляд был ледяным. Тогда я не думала что он его тронет, но.. Я заплатила за это в тот день той фоткой своих трусиков. Думала что ему будет достаточно. Я ошиблась.
Адреналин ударил в виски, горький и ясный. Это он. Клинтон. Это его работа.
Я развернулась и побежала. Не думая, куда. Ноги сами понесли меня. По коридору, мимо ошеломленных учеников, в сторону спортзала. В сторону мужской раздевалки. Я слышала, как кто-то окликает меня, но голоса тонули в гуле крови в ушах.
Дверь в раздевалку была приоткрыта. Оттуда неслось эхом: гулкий смех, хлопки по плечам, звон замков шкафчиков. Я влетела внутрь, сметая с пути пластиковую скамью.
Воздух ударил в лицо — густой, потный, пахнущий потом, дезодорантом и мужской силой. Несколько парней замерли, увидев меня. Кто-то поспешно натянул футболку. Крис, стоя у раковины, замедлил движение, и на его лице расплылась удивленная, жадная ухмылка.
Аарон, переодевавшийся у своего шкафчика, просто повернул голову. Его тяжелый, ничего не выражающий взгляд упал на меня, оценивая угрозу.
И он. Клинтон. Он стоял спиной ко мне, снимая майку. Его спина была напряжена, мышцы играли под кожей, усеянной татуировками и старыми шрамами. Он услышал шум, обернулся.
Его глаза встретились с моими. В них не было удивления. Было лишь холодное, мгновенное понимание. Он знал, зачем я здесь.
— Лео, — выдохнула я, и мой голос сорвался на визг. Я задыхалась от бега и ярости. — Это ты? Ты это сделал?
Тишина в раздевалке стала абсолютной. Слышно было, как капает вода из недозавернутого крана.
Клинтон медленно опустил майку на скамейку. Его движение было обманчиво спокойным. —Выйдите, — сказал он, не глядя на остальных.
Его голос, тихий и ровный, сработал лучше любого крика. Парни, не сговариваясь, стали поспешно собирать вещи и уходить, бросая на меня испуганные взгляды. Крис фыркнул, но последовал за всеми, щелкнув дверью за собой. Остались только мы, Аарон, который занял позицию у выхода, скрестив руки, и Клинтон.
— Ты избил его? — прошипела я, подходя ближе. Слезы злости стояли в глазах, но я не давала им пролиться. — За что? За тот платок? За то, что он подал мне руку, когда я упала?
Клинтон посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, как свинец. —Он смотрел на тебя не так. —Он помогал мне! —Он прикасался к тебе! — его голос, наконец, сорвался на низкий, яростный рык. Он шагнул ко мне, загораживая собой весь мир. — Он думал, что может это позволить. Я просто напомнил ему, что не может.
— Он ничего не думал! Он просто был добр! —Здесь нет места доброте! — он ударил кулаком по металлическому шкафчику, и грохот оглушил меня. — Здесь есть я! И есть ты! И есть те, кто понимают, что подходить к тебе нельзя! Он не понял. Теперь понял.
Я смотрела на него, на его перекошенное яростью лицо, на его сжатые кулаки, и меня вдруг затрясло. Не от страха. От осознания. Это не защита. Это болезнь. Это черная, всепоглощающая одержимость, которая калечила всех на своем пути.
— Я ненавижу тебя, — прошептала я, и слова вышли тихими, но отчетливыми, как лезвие.
Он замер. Ярость в его глазах сменилась на что-то другое. На что-то холодное и опасное. Он медленно выпрямился.
— Нет, — сказал он тихо. — Ты не ненавидишь. Ты боишься. Боишься того, что я готов для тебя сделать. И того, что я готов сделать с другими. — Он сделал шаг ко мне, и я отступила, упершись спиной в холодные кафельные стены. — Ты права. Это я. И если кто-то посмотрит на тебя, кто-то тронет, кто-то задумается — я узнаю. И я приду. Всегда.
Он наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха. —Ты хотела настоящего меня? — прошептал он. — Вот он. Весь. Тебе не нравится?
Я не могла ответить. Я могла только смотреть на него, на этого красивого, больного монстра, которого я сама впустила в свою жизнь.
Он выпрямился и повернулся к Аарону. —Все чисто? Аарон молча кивнул.
Клинтон взял свою куртку. —Идем. Ты пропускаешь урок.
И он просто вышел, уверенный, что я последую за ним. Как всегда.
Я осталась стоять у стены, в раздевалке, пропахшей чужим потом и его насилием. И понимала, что он прав. Я не ненавидела его. Я боялась. Но больше всего я боялась себя. Потому что даже сейчас, сквозь весь ужас и отвращение, где-то глубоко внутри шевелилось темное, непростительное понимание. Все это — ради меня.
(Мысли Присциллы, разорванные, как клочья тумана, сквозь которые пробивается ледяной ужас)
Он вышел, не оглядываясь. Аарон молча пропустил его, а затем его тяжелый взгляд упал на меня, ожидая. Приказ был очевиден. Иди.
Мои ноги были ватными, но они понесли меня за ним, как марионетку. Я вышла из вонючей, гнетущей раздевалки в яркий, шумный коридор. И тут меня будто окатили ледяной водой.
Они все смотрели. Не украдкой. Прямо. Ученики, застывшие у своих шкафчиков, учительница, замершая с стопкой тетрадей у класса, — все глаза были прикованы ко мне. Ко мне и к Клинтону, который шел впереди, его спина — сплошной вызов.
Он не просто вел меня. Он вел меня на виселицу. И все это видели.
Он остановился посреди коридора, у стены, испещренной граффити. Он обернулся, его взгляд скользнул по моему лицу, по моим сжатым кулакам, и в его глазах вспыхнуло что-то темное, удовлетворенное.
— Стоять, — бросил он мне через плечо и прислонился к стене, доставая сигарету. Он даже не смотрел на меня больше. Он смотрел на них. На свою публику. Он курил прямо в школе, и никто не смел сделать ему замечание. Дым кольцами уплывал под потолок.
Я стояла. Как дура. Как выставленный на всеобщее обозрение экспонат. На мне была его метка — синяк на шее, его гнев, его позор. Я чувствовала, как горят мои щеки, как слезы подступают к глазам, но я сжимала зубы, не позволяя им пролиться. Я не дам им этого удовольствия.
Из толпы вышла Хлоя. Не та запуганная девочка из утра, а снова собранная, с ядовитой улыбкой на губах. Она подошла ко мне, игнорируя Клинтона, как будто его не существовало.
— Ну что, Присцилла, — ее голос был сладким, как сироп, и таким же липким. — Понравилось представление? Слышала, ты теперь не только шкафчики метишь, но и лица. Лео, бедняга, совсем не в себе. Ходит, как призрак.
Она посмотрела на Клинтона, бросая ему вызов, который тут же обернулся против нее. —Твой питомец совсем от рук отбился, Клинтон. Неужели не контролируешь?
Клинтон даже не повернул головы. Он выпустил струйку дыма и сказал тихо, но так, что слышали все: —Она делает то, что хочет. А я убираю за ней мусор. У тебя есть ко мне вопросы, Хлоя?
Хлоя замерла. Ее улыбка сползла. Она поняла свою ошибку. Она думала, что я — его слабость. А я была его силой. Его правой рукой, которая бьет без предупреждения.
— Нет... нет вопросов, — пробормотала она и отступила, растворяясь в толпе.
Клинтон наконец посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. —Видишь? — сказал он. — Они боятся. Боятся тебя. Потому что ты со мной. Потому что ты можешь все. А я разрешаю.
Он оттолкнулся от стены, подошел ко мне и взял за подбородок. Его пальцы были холодными. —Ты сказала, что ненавидишь меня. Это ложь. Ты ненавидишь себя за то, что тебе это нравится. За то, что ты королева этого помойного ведра. И все это — моя любовь к тебе.
Он отпустил меня и пошел прочь, оставив меня одну в центре всеобщего внимания. Но теперь их взгляды были другими. В них не было насмешки. Был страх. Было уважение. Было отвращение.
Я осталась стоять там, вся сжавшись, пытаясь осознать, что только что произошло. Он не извинился. Не оправдался. Он превратил мой позор в мою силу. Мой гнев — в свое оружие.
И самое ужасное было в том, что где-то в глубине души, под всеми слоями страха и отвращения, эта новая сила… она пульсировала темной, опасной волной. Она была отравленной. Она была его. Но она была моей.
Я медленно пошла за ним, чувствуя, как сотни глаз провожают меня. Я была больше не жертвой. Я была предупреждением. Живым воплощением его воли.
И часть меня… самая темная, самая спрятанная часть… начала принимать эту новую роль.
...
Школа опустела, выплюнув на улицу последних учеников, спешащих по домам. Я ждала у входа, прислонившись к холодной кирпичной стене. Клинтон велел ждать. У него и Аарона были «дела» — что-то связанное со школьной футбольной командой, чей тренер, по слухам, был должен Клинтону за какую-то «услугу».
Воздух был прохладным, и я куталась в его кожаную куртку, которую он набросил мне на плечи перед уходом. Она пахла им — дымом, мятой жевачкой и чем-то неуловимо металлическим. Как кровь на монетах.
Из-за угла выкатился Крис на своем скейте, совершил несколько небрежных трюков и затормозил прямо передо мной, подняв облако пыли.
— Ну что, сиротка при дворе? Босс бросил тебя одну? — он ухмыльнулся, его глаза блестели привычным ехидством.
— У него дела, — пожала я плечами, стараясь казаться равнодушной.
— Да? С Аароном? — Крис фыркнул, убирая скейт под мышку. — «Дела». Это он тебе так сказал? Мило. На самом деле, они идут калечить пару ребят из другой школы. Тех, что посмели задирать нашего дорогого квотербека. Клинтон любит поддерживать… порядок в своем стаде.
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Но старалась не подавать вида. —Он просто защищает своих.
— Защищает? — Крис рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Присцилла, милая, слепая девочка. Он не защищает. Он контролирует. Всех и вся. Это у него в крови. Или, точнее, вбито в голову.
Он прислонился к стене рядом со мной, достал пачку сигарет, предложил мне. Я покачала головой. Он пожал плечами, закурил.
— Ты ведь ничего о нем не знаешь, да? — выдохнул он клуб дыма. — Думаешь, он всегда был таким? Королем помойки?
Я молчала. Я не хотела это слышать. Но и уйти не могла.
— Его старик, — Крис бросил взгляд через плечо, будто проверяя, нет ли кого рядом, — был законченным ублюдком. Не то что твой, с его офисными истериками. Его отец… он был настоящим. Бил так, что кости трещали. Запирал в подвале на сутки. Однажды, я слышал, прижег ему руку об плиту за то, что тот пролил суп. Клинтону было лет семь.
Меня затошнило. Я представила маленького мальчика с глазами Клинтона. С его упрямым, жестоким взглядом. И болью.
— А мать? — прошептала я.
— Слиняла при первой же возможности. Бросила его с этим чудовищем. — Крис швырнул окурок на асфальт и раздавил его каблуком. — Так что он вырос с одной мыслью: мир — это боль. Или ты причиняешь ее, или тебе причиняют. Другого не дано.
Он помолчал, давая мне переварить это.
— В детстве он приносил в школу котят. Мелких, беззащитных. И мучил их. Не чтобы убить. Чтобы смотреть, как они боятся. Как они ему принадлежат. Потом он перешел на людей. — Крис посмотрел на меня прямо. — Я был первым, кого он подчинил. Не силой. Умнее. Узнал про моего брата-наркомана. Пригрозил рассказать всем, где тот хранит свой «товар», если я не буду с ним. Аарон… с Аароном было проще. Его отца посадили, мать запила. Клинтон дал ему денег на еду. И теперь Аарон его пес. Верный до гроба.
Я смотрела на Криса, и кусок хлеба, что я съела на ланч, подкатил к горлу. Это была не просто жестокость. Это была система. Тщательно выстроенная вселенная, где он был богом-тираном.
— Он… он никогда… — я не могла вымолвить слово «любил».
— Любит? — Крис ухмыльнулся. — Он не умеет любить, детка. Он умеет владеть. Ты для него — самый ценный трофей. Самая красивая, самая недоступная игрушка в магазине. И он сломал тебя, забрал и теперь никому не даст. Не потому что любит. Потому что может.
Он оттолкнулся от стены. —Он рассказывал тебе, что сделал с тем котенком? Рыжим, с белым пятнышком на лапе?
Я молча покачала головой, боясь услышать ответ.
— Он его не убил. Он его вырастил. Сделал таким же злым, как сам. А потом тот кот сбежал. И Клинтон нашел его через неделю. Сбитого машиной. Он отнес его в гараж и просидел с ним всю ночь. А наутро… наутро он поджег сарай соседа, который всегда на него орал. Просто так. Потому что боль должна куда-то уходить. Всегда.
Крис посмотрел куда-то вдаль, где за поворотом должна была появиться фигура Клинтона. —Он не монстр, Присцилла. Он пустота. И он засасывает в себя всех, кто рядом. Потому что сам так боится темноты, что решил стать ею.
Он вздохнул и подобрал скейт. —Ладно, сказочка на ночь окончена. Не говори ему, что я тебе это рассказал. А то придется мне жечь чей-то сарай.
Он укатил, оставив меня одну с ледяным комом в груди и новым знанием, которое было страшнее любого насилия.
И когда я увидела, как Клинтон и Аарон поворачивают за угол, идущие уверенной, размашистой походкой хозяев мира, я посмотрела на него другими глазами. Я увидела не короля. Я увидела маленького мальчика в подвале. С испуганными глазами и обожженной рукой.
И этот мальчик был страшнее любого монстра. Потому что он выжил. И он пришел за своим.