Часть восемнадцатая.
Я вышел на улицу. Не выбежал. Не выскочил. Именно вышел. Медленно, собрав всю свою волю в кулак, чтобы не разнести вдребезги всё вокруг. Я был одет. Чёрные джинсы, чёрная футболка, куртка. Моя броня. Моя униформа. После той сцены в коридоре мне нужно было снова почувствовать себя собой. Тем, кого боятся.
Воздух укусил за щёку, ту самую, где до сих пор горел отпечаток её пальцев. Это жжение сводило с ума. Напоминало о унижении. О том, что она посмела. Что она смогла.
И она стояла там. В своём чёрном, блядском кружевном платье, которое облегало её так, что перехватывало дыхание. Одна. Скрестив руки на груди, прислонившись к фонарному столбу. Ждала. Его. Криса. Моего же друга.
Она услышала скрип двери и обернулась. Её взгляд встретился с моим. Ни страха, ни сожаления. Только ледяная, вызывающая уверенность. И впервые за всё время я не увидел в её глазах жертвы. Я увидел противника. Равного.
Я остановился в нескольких шагах от неё, засунув руки в карманы куртки, чтобы она не увидела, как они дрожат от бешенства. —Передумала? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Или он уже слинял, твой рыцарь на блестящем коне?
Она улыбнулась. Небольшая, ядовитая улыбка, от которой сжалось всё внутри. —Он подъедет. Не волнуйся. Не опоздаю на вашу мальчишнюю вечеринку.
Её слова ударили больнее, чем та пощёчина. Она не просто уезжала. Она издевалась. Над моей властью. Над моими правилами.
— Ты знаешь, что он от меня? — я сделал шаг вперёд. Она не отпрянула. — Что он сделает всё, что я скажу? Всё, что я прикажу?
— Может быть, — она пожала плечами, и кружево на её плече шевельнулось. Чёрт возьми. — А может быть, сегодня он захочет сделать что-то для себя. Что-то новое.
Ревность ударила в виски, горячая и слепая. Картинки вспыхнули в голове: её смех, его руки на ней, её взгляд, направленный на него, а не на меня. Моё. Всё это было моё.
— Он тебя даже не коснётся, — прошипел я, и голос сорвался на низкую, звериную ноту. — Он знает, что будет, если он посмеет.
— Будет что? — она подняла бровь. Игриво. Смертельно опасно. — Ещё одна пощёчина? Ты же знаешь, мне начинает нравиться.
Вдали послышался рёв мотора. Приближающийся. Знакомый. Его мотоцикл.
Её глаза блеснули торжеством. Моё сердце упало куда-то в сапоги.
Она оттолкнулась от столба и прошла мимо меня, нарочито медленно, позволяя мне вдохнуть её запах — духи и предательство. —Не скучай, — бросила она через плечо.
И пошла навстречу моту, который уже тормозил у тротуара, снимая шлем с той же ухмылкой, что был и всегда.
Я стоял и смотрел, как он что-то говорит ей, как она смеётся в ответ, как садится к нему на заднее сиденье и обнимает за спину. Её пальцы впились в его куртку. Не в мою.
Он дал по газу, и они умчались, оставив меня одного на пустынной улице. С горящей щекой, с рвущимся из груди рёвом и с одним единственным, абсолютно новым и огненным чувством.
Я не просто ревновал. Я видел, как всё, что я построил, всё, что приручил, уезжает от меня на мотоцикле моего же лучшего друга. И впервые в жизни я не знал, что делать. Абсолютно.
Рёв мотора Криса растворился вдали, а в моих ушах остался только вой. Вой ярости, предательства, слепой, животной боли. Она уехала. С ним. Обняв его. Смеясь.
Моя. Моя. Моя.
Слово молотом било по вискам, сводя с ума. Щека горела, но внутри пылало всё.
Я не думал. Инстинкт. Чистый, неразбавленный инстинкт хищника, у которого уводят добычу.
Мой «Харлей» стоял у обочины. Я вскочил на него, даже не садясь, просто вжав ногу в кик-стартер. Двигатель взревел в ответ, сливаясь с рёвом в моей груди. Я врубил передачу и рванул с места, едва не вылетев на встречную полосу.
Они думали, что могут просто уехать? Поиграть в кошки-мышки? Они забыли, с кем имеют дело. Я знал. Я всегда знал. Крис повезёт её туда. В наше убежище. На старую заброшенную фабрику у реки. Сегодня же день рождения Аарона. Они будут блядь праздновать. Пить мой алкоголь. Смеяться. Трогать её.
Картинки вспыхивали в голове, прожигая мозг. Её рука на его плече. Её смех. Её губы...
Я дал по газам, вжимаясь в поворот. Ветер свистел в ушах, вырывая слёзы из глаз. Но это были не слёзы. Это была пена бешенства.
Я мчался, не видя дороги. Видя только их. Видя, как я ворвусь туда. Как всё остановится. Как они все обернутся и увидят меня. И увидят в моих глазах не человека. Они увидят монстра, которого сами же и создали.
Огни фабрики показались вдали. Призрачные, тусклые. Музыка. Громкая, тупая. Они действительно веселились.
Я не стал глушить мотор. Я подъехал к самому входу, к той самой ржавой двери, что мы всегда использовали. И сходу, с разгона, я ударил по ней ногой. Дерево треснуло, слетело с петель с оглушительным грохотом.
Музыка оборвалась. Воцарилась тишина, густая, давящая.
Я вошёл внутрь.
Десятки пар глаз уставились на меня. Испуганные, пьяные, шокированные. Они замерли с банками в руках, с сигаретами в зубах. Я прошёл сквозь толпу, как нож сквозь масло. Они расступались, шарахались от меня.
И тогда я увидел их.
Они стояли у старого станка, который мы использовали как бар. Крис что-то говорил ей на ухо, наклонясь. А она... она улыбалась. Эта её новая, ядовитая улыбка.
Они обернулись на грохот. Улыбка сползла с её лица, сменилась шоком, а потом — страхом. Настоящим, животным страхом. Таким, каким он должен был быть.
Крис выпрямился, его ухмылка сменилась настороженностью. — Чёрт возьми, мы не думали, что ты...
Я не дал ему договорить.
Я не побежал. Я пошёл. Медленно. Тяжело. Каждый мой шаг отдавался эхом в мёртвой тишине цеха. Я шёл прямо на них. Видя только их.
— Клинтон... — её голос дрогнул. Она отступила на шаг, наткнулась на станок.
Я остановился в метре от них. Моё дыхание было тяжёлым, хриплым. Я смотрел на Криса. —Отошёл, — прорычал я. Это даже не было словом. Это был звук, издаваемый зверем.
— Послушай, всё не так... — начал Крис, поднимая руки, но я видел, как он напрягся, готовясь к драке. Предатель.
Моя рука молнией рванулась вперёд. Я не стал его бить. Я схватил его за горло и с размаху отшвырнул от неё. Он полетел назад, с грохотом свалив стопку ящиков.
Я повернулся к ней. Она прижалась к станку, вся белая, глаза — два испуганных пятна. —Ты... ты обещал... — прошептала она.
— Я ни хрена не обещал, — прошипел я, хватая её за руку. Мои пальцы впились в её плоть, обещая синяки. — Ты думала, это игра? Что можно просто уйти? Ко мне? От меня?
Я притянул её к себе так, что она вскрикнула. Моё лицо было в сантиметре от её. —Я покажу тебе, что такое настоящая игра. Ты хотела монстра? Ты его получила. Весь. Без остатка.
Я поволок её к выходу. Она пыталась вырваться, что-то кричать, но её голос тонул в гуле крови у меня в ушах. Они все смотрели. Молча. Никто не двинулся с места. Никто не вступился.
Потому что они все наконец увидели то, что всегда боялись увидеть. Не парня. Не лидера. А абсолютную, бездонную тьму.
...
Её толчок был слабым. Смешным. Но он отозвался во мне гулкой, раскалённой болью. Не в груди. Где-то глубже. Она кричала что-то про Хлою. Просила сравнений. Как будто это вообще что-то значило.
Я засмеялся. Хрипло, уродливо. Пусть думает, что это гнев. Пусть не видит, что там, под ним. —Хлоей? — я выдохнул её имя, как отраву. — С Хлоей всё было просто. Она знала, зачем нужна. Не строила из себя гребаную принцессу, ждущую замков и признаний.
Она замерла. Глаза округлились, в них плеснуло что-то хрупкое, что я ненавидел и жаждал видеть снова. Боль. Хорошо. Пусть болит. Как я.
— Ты меня использовал? — её шёпот был похож на скрежет стекла.
— С самого начала, — я бросил это ей в лицо, наслаждаясь тем, как оно белеет. Как трескается тот самый образ, что она себе построила. — Ты была идеальной картинкой. Невинность из приличной семьи. Отличный способ досадить отцу и отвлечь всех от... остального. А Хлоя... — я сделал шаг вперёд, загоняя её к стене, чувствуя, как моя ярость кипит, пытаясь затопить что-то другое, что поднималось из глубины. — ...Хлоя была для всего остального. Грязного. Простого. Без этих дурацких претензий на что-то большее.
Я видел, как по её лицу катятся слёзы. И что-то во мне рванулось на части. Какая-то плотина рухнула.
— Она ничего не значила! — мой голос сорвался на крик, грубый, разорванный. Я схватил её за плечи, встряхнул, пытаясь встряхнуть и себя. Вытрясти эту чёртову боль. — Никто не значил! Только... Только ты, чёрт возьми! Только ты!
Слова вылетали против моей воли. Глупые, слабые, предательские.
— Я пытался забыть тебя в ней! Стереть тебя! Но ты везде! В каждом хреновом месте! В воздухе, который я вдыхаю!
Я отшвырнул её от себя, чтобы не видеть её глаз. Чтобы не видеть, как моё признание ранит её сильнее любой жестокости. Я повернулся к ней спиной, сжав голову руками, словно мог выдавить из себя эту слабость.
— Я ненавижу тебя за это, — прошипел я в ржавую стену, чувствуя, как горит лицо. — Ненавижу, что ты залезла под кожу. Ненавижу, что мне не всё равно. Ненавижу, что...
Я обернулся. Она стояла на том же месте, вся в слезах, смотря на меня с тем самым проклятым пониманием, которое сводило с ума.
— ...что я люблю тебя. — это прозвучало как приговор. Как самая страшная моя правда. — Вот, добейся. Ты этого хотела? Услышать? Я люблю тебя. И это хуже, чем всё, что я когда-либо делал.
Тишина. После моих слов наступила оглушительная, давящая тишина. Она не плакала. Она просто смотрела на меня. Смотрела так, будто видела меня насквозь. Видела все те трещины, все те тёмные углы, куда я никогда никого не пускал. И вместо отвращения... в её глазах было что-то другое. Что-то, от чего становилось ещё больнее.
— Любишь? — её голос был тихим, но он резал, как лезвие. — Это и есть твоя любовь? Унижать? Причинять боль? Приводить меня сюда, в эту вонючую дыру, и кричать о своих чувствах, как сумасшедший?
Она сделала шаг ко мне. Не испуганная жертва. Не сломленная игрушка. Она шла, как палач. Красивая, ядовитая, в своём чёрном платье, с размазанной тушью и моей болью на кончиках пальцев.
— Ты трахал её, — она сказала это спокойно, без истерики. Констатация факта. — Пока я думала, что между нами есть что-то... настоящее. Пока я разрешала тебе делать со мной вещи, которые пугали меня. Ты был с ней.
— Я пытался... — я попытался найти оправдание. Голос предательски дрогнул. — Забыть. Вычеркнуть тебя. Ты слишком... Ты слишком много взяла. Слишком много места заняла.
— И поэтому ты решил засунуть свой член в первую же доступную дыру? — её слова были грубыми, точными, как пули. Она никогда так не говорила. Это была я. Моя жестокость, вернувшаяся ко мне бумерангом. — Поздравляю, Клинтон. Очень достойно. Очень по-взрослому.
Она была права. Чёрт возьми, она была права. И это было невыносимо.
— Что ты хочешь от меня? — вырвалось у меня, и это прозвучало как мольба. Я, Клинтон, молил. — Я сказал тебе правду. Всю. Я разорвал себя на части и отдал тебе всё! Что ещё?!
Она остановилась в сантиметре от меня. Её дыхание смешалось с моим. —Я хочу, чтобы ты признался не только мне, — прошептала она. — Но и самому себе. Что ты не монстр. Что ты просто испуганный мальчик, который не знает, как обращаться с тем, что у него болит внутри. И что вместо того, чтобы лечить эту боль, он предпочитает заражать ею всех вокруг.
Она подняла руку и коснулась моей щеки. Той самой, которую ударила. Её прикосновение было ледяным и обжигающим одновременно.
— Ты любишь меня? — повторила она. — Тогда докажи. Перестань ломать. Начни строить. Если, конечно, ты способен на что-то большее, чем просто разрушение.
Она отняла руку, развернулась и пошла прочь. К выходу. Оставив меня одного. С её словами в ушах. С её болью на моей совести. И с этой чудовищной, всепоглощающей правдой, которая разрывала меня изнутри.
Я остался стоять там. Побеждённый. Не ею. Собственной слабостью. Которая, оказывается, была сильнее всей моей ярости.
...
Она думала, что любовь — это признания при луне и букеты. Что я буду стоять на коленях, вымаливая прощение, и дарить ей дурацкие обещания из тех книжонок, что она читает. Она ошиблась. Моя любовь не такая. Она не лечит. Она прижигает. Выжигает всё лишнее. Оставляет только суть.
Я ждал её в гостиной. В её идеальной, пахнущей полиролью гостиной. Теперь она пахла страхом. И мной.
Её мать сидела на стуле, привязанная к нему своим же шёлковым шарфом. Глаза закатились от ужаса, из горла вырывались хриплые, задыхающиеся звуки. Её отец лежал на полу у моих ног, тоже связанный, с кляпом во рту. Его лицо было багровым от бессильной ярости. Он пытался вырваться, и я просто поставил ногу на его спину, придавив. Как таракана.
В руке я держал нож. Не тот, что для показухи. А тот, что всегда со мной. С узким, острым лезвием, которое не оставляет шансов.
Дверь открылась. Она вошла. Всё ещё в том самом чёрном платье, с размазанной тушью и остатками своей глупой, девичьей надежды в глазах.
— Мама? Папа? — её голосок дрогнул.
Она увидела сцену. Увидела меня. Нож. Её мир рухнул. Не с грохотом. С тихим, противным хрустом.
— Присцилла, — сказал я. Спокойно. Без эмоций. Как констатирую погоду. — Мы прервались на самом интересном. На твоих условиях.
Она замерла у порога, вся побелев, как полотно. Её губы задрожали. —Клинтон... что... отпусти их... пожалуйста...
— «Пожалуйста»? — я усмехнулся коротко и сухо. — Ты думаешь, это сейчас работает? Ты ставила мне условия. Теперь я ставлю тебе.
Я провёл кончиком ножа по щеке её матери. Та забилась в истерике, зажмурилась. —Выбор простой. Они... — я кивнул на её родителей, — ...или я. Ты остаёшься со мной. Добровольно. Навсегда. Без побегов. Без намёков на другую жизнь. Или они сейчас же познакомятся с темной стороной города поближе. Очень близко.
Я посмотрел на неё. В её глазах я видел не просто шок. Я видел смерть. Смерть всех её иллюзий. Всех её розовых замков. Она наконец-то видела меня настоящего.
Не того которого можно перевоспитать любовью. А того, кто способен прийти в её дом и поставить ультиматум с лезвием у горла её матери.
— Ты... ты не сделаешь этого... — прошептала она, но в её голосе не было веры. Был только леденящий ужас.
— Попробуй уйти, — предложил я мягко. — Сделай шаг назад. И ты узнаешь, на что я способен ради тебя. Ради того, чтобы ты была моей. Только моей.
Она стояла, вся дрожа, как осиновый лист. Слёзы текли по её лицу, но она даже не пыталась их вытереть. Она смотрела на меня. На того, кого она, казалось, любила. И видела монстра. Который любит её так, как умеет. — полностью, разрушительно, без права на отступление.
— Ну что? — я наклонил голову. — Выбор за тобой, Присцилла. Их мир... или мой. Но знай, в моём мире ты будешь королевой. Единственной. А в этом.... ты будешь просто очередной глупой девочкой на поминках своих родителей.
Она медленно, очень медленно закрыла глаза. Когда она открыла их снова, в них не было ничего. Ни надежды. Ни света. Только пустота. И принятие.
— Я остаюсь, — прошептала она. — Отпусти их.
Я убрал нож. Убрал ногу с её отца. —Умная девочка, — сказал я без тени улыбки. — Теперь иди сюда. К своему королю.
И она пошла. Шаг за шагом. Разбитая. Побеждённая. Но моя. Окончательно и бесповоротно.
Она сделала шаг ко мне. Послушная. Сломленная. Её глаза были пусты, как выгоревшее поле. Именно таким я и хотел её видеть. Именно таким я её и создавал.
Я опустил нож, готовый принять её капитуляцию. Её пальцы дрожали, когда она протянула руку, якобы чтобы коснуться моей груди, примириться. Я видел её сломленность. Видел победу. И это было сладко. Как наркотик.
И тогда всё изменилось.
Её движение было не дрожащим. Оно было молниеносным. Точным. Смертоносным. Не просьбой. А захватом.
Её левая рука вцепилась мне в запястье с такой силой, что кости хрустнули. Не ожидая, я разжал пальцы от шока. В ту же долю секунды её правая рука выхватила нож из моей ослабевшей хватки. Всё это заняло меньше секунды. Так, как я учил её. «Если кто-то сильнее, бей быстрее. Бей точнее. Бей в самое уязвимое».
Но она сделала это не так, как я учил. Она сделала это лучше.
Она не отпрыгнула. Не приняла оборонительную стойку. Она осталась в сантиметре от меня. Острие моего же ножа упёрлось мне прямо в горло, прямо в яремную впадину. Холодный металл впивался в кожу.
Я замер. Не от страха. От шока. От восхищения.
Её глаза были уже не пустыми. Они горели. Холодным, ядовитым, абсолютным огнём. В них не было ни капли той девочки, что вошла сюда минуту назад. Это была ведьма. Моя ведьма.
— Ты научил меня, — прошипела она, и её голос был низким, звенящим, как лезвие. — Что если у тебя есть нож, ты должен быть готов его использовать. Не для угроз. Для дела.
Лезвие чуть впилось глубже. Я почувствовал, как по коже побежала тонкая струйка крови. И почувствовал другое. Дикий, неконтролируемый, адреналиновый прилив крови ниже пояса. Стояк. Жёсткий и болезненный. От её внезапной силы. От её абсолютной, безупречной жестокости. Она применяла мой же урок против меня. И это было самое прекрасное, что я когда-либо видел.
Я не пытался вырваться. Я смотрел на неё. На её сжатые губы. На её глаза, полные ненависти и торжества. —И что ты сделаешь теперь, малышка? — выдохнул я, и мой голос был хриплым от возбуждения. — Пырнёшь меня? Станешь убийцей? Станешь мной?
Она не моргнула. Её рука не дрогнула. —Нет, — её голос был ледяным. — Я просто напомню тебе правила. Твои правила. Сильный прав. Я сейчас сильнее. Значит, я устанавливаю правила.
Она двинула лезвием, заставляя меня отступить на шаг. Потом ещё на один. Она вела меня, как я вёл её когда-то. К стулу, где сидела её мать.
— Отпусти их, — сказала она, и это не была просьба. Это был приказ. — Или я сделаю тебе то, что ты собирался сделать им. Только медленнее. И с большим удовольствием.
Я смотрел на неё. На моё творение. На моё самое прекрасное и самое ужасное детище. И я рассмеялся. Тихим, хриплым, восторженным смехом. —Хорошо, — сказал я, всё ещё смеясь. — Ладно. Ты победила.
Я кивнул на её родителей. —Отпущу. Но помни... — я посмотрел ей прямо в её горящие глаза, — ...ты перешла черту. Ты стала мной. И обратной дороги нет.
Она не опустила взгляд. Нож всё так же был приставлен к моему горлу. —Я знаю, — ответила она. — Я и не собираюсь возвращаться.
Лезвие всё ещё прижато к моей шее. Острое, холодное, смертельное. Каждая молекула моего существа кричит об опасности, но я не чувствую страха. Я чувствую… лихорадочное возбуждение. Восторг. Она сделала это. Она наконец-то поняла.
Я медленно, чтобы не спровоцировать её дрогнувшую руку, поднял руки в знак капитуляции. Но в моих глазах не было сдачи. Был вызов. —Хорошо, малышка. Ты выиграла этот раунд. — Мой голос звучал хрипло, но уверенно. Я кивнул в сторону её родителей. — Отпускаю. Но не потому, что ты меня заставила. А потому что ты наконец-то показала мне, на что способна.
Я медленно, не отрывая от неё взгляда, сделал шаг к её отцу. Она шла за мной, нож всё так же направлен на меня, как будто я был диким зверем, которого она приручила. Я наклонился и одним резким движением перерезал верёвки на его запястьях. Потом на его лодыжках. Он затрепетал, пытаясь встать, его глаза безумно бегали от меня к ней.
— Вон, — бросил я ему, даже не глядя. — Пока я в настроении.
Он, спотыкаясь, поднялся и бросился к своей жене. Его пальцы дрожали, развязывая узлы на её руках.
Присцилла не смотрела на них. Она смотрела на меня. Её глаза сверкали смесью ненависти и странного торжества. Она держала нож так, как я учил её. Твёрдо. Уверенно. Лезвие было частью её руки.
— Иди к ним, — сказал я ей тихо, так, чтобы слышали только мы. — Убедись, что с ними всё в порядке. Своими глазами.
Она на мгновение замешкалась, не решаясь повернуться ко мне спиной. Потом, не опуская ножа, сделала шаг назад, потом другой. Её взгляд скользнул по родителям, которые, обнявшись, жались у выхода.
— Всё хорошо? — её голос дрогнул, выдав остатки той девочки, которой она была когда-то.
Её мать кивнула, рыдая. Отец что-то прошипел, тяня её к двери.
— Идите, — сказала Присцилла, и в её голосе снова зазвучала сталь. — И… не звоните в полицию. Я разберусь.
Они выбежали, хлопнув дверью. Звук эхом разнёсся по пустой гостиной.
Мы остались одни. Я и она. С ножом между нами.
Я медленно опустил руки. —Ну что? — я облизнул губы. — Ты добилась своего. Они свободны. Что дальше, госпожа? Прикончишь меня? Или…
Я сделал шаг вперёд. Лезвие упёрлось мне в грудь, прямо над сердцем. Она не отступила. Её рука дрожала, но острие было неподвижно.
— …или признаешь, что мы идеально подходим друг другу? — я закончил шёпотом. — Два монстра. Два осколка одного зеркала. Ты просто боялась посмотреть в него.
Я видел, как в её глазах борются последние остатки света с тьмой, которую я в неё вложил. Видел, как её дыхание сбивается. Как её пальцы белеют на рукоятке ножа.
И тогда я улыбнулся. По-настоящему. Без злобы. С гордостью. —Добро пожаловать домой, Присцилла.
Лезвие всё ещё упиралось мне в грудь. Острое, непоколебимое. Я видел борьбу в её глазах. Видел, как её рука дрожит от напряжения, но не от страха. От ярости. От осознания. Она стояла на краю пропасти, и я уже тянул её за собой.
— Ты думаешь, это меняет что-то? — её голос сорвался на визгливую ноту, но нож не дрогнул. — Ты думаешь, я теперь такая же, как ты?
Я медленно, очень медленно поднял руку. Она напряглась, надавив лезвием сильнее. Я чувствовал, как острый кончик впивается в кожу через тонкую ткань футболки. Я не остановился. Я положил ладонь поверх её руки, сжимавшей рукоятку ножа. Мои пальцы сомкнулись вокруг её пальцев. Холодные, дрожащие.
— Ты не такая же, — прошептал я, глядя прямо в её расширенные зрачки. — Ты хуже. Потому что ты знаешь, каково это — быть хорошей. И выбрала это. — я сжал её руку сильнее, прижимая лезвие ещё глубже к своей груди. Острая боль пронзила меня, тёплая кровь выступила на ткани. — Ты выбрала меня. Добровольно. Со всеми последствиями.
Она попыталась вырвать руку, но я держал её с железной хваткой. —Я ненавижу тебя, — выдохнула она, и слёзы наконец потекли по её лицу, оставляя чёрные следы от туши.
— Нет, — я покачал головой, не отпуская её руку. — Ты ненавидишь себя. За то, что тебе это нравится. За то, что адреналин в твоей крови жжёт тебя лучше любого наркотика. За то, что моя боль… — я наклонился к её уху, — …тебя возбуждает.
Она ахнула, и на секунду её хватка ослабла. Этого было достаточно. Я вырвал нож из её руки и отшвырнул его в угол. Он с грохотом ударился о стену.
Она отпрянула, но я был быстрее. Мои руки схватили её за бока, прижали к себе. Она билась в моих объятиях, как пойманная птица, её кулаки били меня по спине, по плечам. Но это были не удары отчаяния. Это была ярость. Страстная, живая, наша.
— Перестань, — рычал я ей в губы, чувствуя, как её тело плавится под моими руками. — Перестань бороться с тем, кто ты есть. Ты моя. В горе и в радости. В ярости и в боли. До самого конца.
Я поймал её губы в поцелуй. Жестокий, властный, полный вкуса её слёз. И она ответила мне. Не с нежностью. С той же дикой, всепоглощающей яростью, что пылала между нами.
Когда я отпустил её, мы оба дышали так, словно пробежали марафон. Она смотрела на меня, вся разбитая, прекрасная в своём разрушении. Её размазанный макияж, её растрёпанные волосы, её глаза, полные ненависти и чего-то ещё… чего-то бесконечно более опасного.
— Что теперь? — прошептала она, и её голос звучал хрипло.
— Теперь, — я провёл большим пальцем по её мокрой щеке, оставляя кровавый след, — мы начинаем всё сначала. Но на новых правилах. Наших.
Я обвёл взглядом разгромленную гостиную, её идеальный мир, лежащий в руинах. —Приберись здесь. А потом… — я ткнул пальцем в её грудь, прямо над сердцем, — …приберись в себе. И жди меня. Я вернусь.
Я развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Я знал, что она не убежит. Знало, что она будет ждать. Потому что я не оставил ей выбора. Потому что я был её болезнью и её лекарством. Её тюрьмой и её единственным домом.
И впервые за долгое время я чувствовал не пустоту. А странное, всепоглощающее спокойствие. Всё было на своих местах.