Механическое сердце

Белая, с грязными черными пятнами, накидка-пончо развевалась на ветру. Накинутая на плечи худенькой девушки в темных круглых очках, она больше напоминала крылья, а сама девчонка – встревоженную, готовую вот-вот сорваться с места и полететь, сову. Да только вот невозможно это, хотя порой этого так и хотелось ей.

Прошёл почти месяц с тех пор, как она сломалась и находилась в бегах. От белизны униформы Хранителя Механизмов почти ничего не осталось: теперь она была заморышем, изгоем, тем, кого нужно отловить и уничтожить. Всего одно легкое движение, и она станет куклой, беспомощной и никому не нужной.

Она сломалась. Девушка очень чётко уловила этот щелчок. Сколько раз она слышала его у коллег, у прохожих, у тех, кто приходил к ней на работу для очередного завода механизма. Её профессия была почетной, нужной, необходимой. Но, в отличие от большинства, у неё это случилось дома, и никто не услышал тихого «дзинь!», кроме неё самой. Раньше она считала, что с щелчком приходит какая-то физическая боль, что её нужно срочно устранить. Им внушали это с самого появления на свет, с тех пор, как они получили свою первую тикающую машинку. Она весело пиликала в груди, но с каждым годом отчего-то звук становился все тише. А механизм ломался чаще.

Но никакой боли не было, как, впрочем, и ощущений. Только тишина... и мысли, которые потихоньку врывались в сознание. Они беспардонно занимали пространство внутри черепа, устраиваясь поудобнее, хотя их никто не звал. Им не были рады: девушка боялась их, потому что не привыкла о чем-то думать, волноваться, переживать. Механизм каждый день отсчитывал время, и она бездумно следовала ежедневному плану, который прилагался к нему. Он не вызывал сомнений и не подлежал анализу, а потому неукоснительно выполнялся изо дня в день. Просто потому, что так надо. Так делают все.

Но она сломалась. И теперь, с распахнутыми от ужаса глазами, скрытыми темными линзами очков, девушка понимала, что даже не знает, как её зовут. Вместо этого на руке только несколько букв и цифры – «WYRH 189076523». Их она увидела на второй день после поломки, случайно обратив внимание на отражение своего запястья в стекле мобиля, везущего её тело на работу.

Что заставило её не идти на починку? Почему она не обратилась к другим Хранителям? Наверное, в ней что-то щелкнуло, да только это не механизм.

Сидя на крыше заброшенного здания, находящегося на самом отшибе городка, она невесело болтала ногами, смотрела вниз на раздевающиеся жёлтые в красную крапинку ягод кусты шиповника и прокручивала в памяти кинопленку, в которой прослеживались её скучные серые дни. Это сейчас ей они казались таковыми, но тогда не было времени об этом думать. Этого не было в программе, этого не подразумевал механизм.

6:00

Кончиками пальцев ты поднимаешь плед и скидываешь его на другую сторону кровати. Ставишь сначала правую ногу на пол, а потом – левую. Чистишь зубы, принимаешь душ, проверяешь механизм – не щелкнул ли он во сне – и надеваешь белый балахон, черные брюки с ровными стрелками и тёмные круглые очки. Последними ты прикрываешь ничего не выражающие глаза. Единственное, что они могут показать, это пустоту. Бездну, в которой нет ни капли осознания произведённых действий.

Перед выходом на улицу следует завтрак и небольшая медитация. Главный Часовщик считает, что это полезно: вдруг в голову что-то взбредёт. Этого нельзя допустить. Нужно очищать голову.

7:00

Дорога до работы занимает час. Мобиль переполнен, но в салоне повисает гробовая тишина. Все смотрят в окна на пейзаж, который проплывает перед их глазами каждый день.

8:00

Рабочий день начинается с выдачи детям их первых механизмов. Обычно это происходит после года. Мамочки или отцы приносят ребёнка и безучастно наблюдают за тем, как их чаду вставляют маленький тикающий предмет. Потом так же тихо и бесшумно уносят. Часто дети плачут, но после завершения процедуры затихают. Но родителям обычно плевать и на их слезы, и на их спокойствие.

10:00 – 19:00

Когда с детьми покончено, начинается время приёма населения. Серо-бело-черные тени с бледными лицами весь день идут сплошным потоком, держась за виски и тихонько скуля. Они боятся, потому что их захватывает болезнь. Главный Часовщик строго приказал следить за механизмами, иначе можно умереть от раскола черепа или стать попросту безумным. Люди боятся и спешат на приём, лишь бы только этот кошмар поскорее закончился, и можно было бы вернуться к своим обычным делам – тем, что заложены в программе.

Беззвучные, они озираются вокруг, крутят головой из стороны в сторону, не понимая, что с ними происходит. Некоторые даже приходят – храни нас Великий Часовщик! – со слезами на глазах и без очков. Таких сразу помещают в карантин. Если же карантин не помогает, их увозят.

20:00

После работы она обычно сменяла своих коллег, начиная патрулирование улиц. Чтобы найти тех сломавшихся, которые не захотели прийти на починку.

22:00

Когда заканчивались её часы в патруле, девушка неспешно брела к остановке, чтобы мобиль увез её к дому.

23:00

Второй приём пищи за день и изучение материала. Им каждый день давали новую информацию. Книги, статьи – что-то, что они обязаны были изучить. Бездумно проглотить, отложить в памяти, но не более. Главный Часовщик строго следил за тем, чтобы его народ был образован. Но механизм не давал делать выводы, а потому люди, хоть и имели высокий интеллект, пользовались им весьма скудно.

00:00

Отход ко сну, чтобы с утра все снова повторилось. Каждый выполнял свою программу. Город работал как часы. Только вот шестерёнки иногда выходили из строя или ржавели.

— Вурх, – тихий голос заставил девушку вздрогнуть. Он напугал её. Так тяжело привыкнуть к человеческой речи. Они редко говорили.

— Чего тебе? – грустно спросила она, вставая.

Шорх смотрел на неё тускло-серыми глазами, но почему-то улыбался. Одет он был в черный кожаный жилет, который за время скитаний истрепался, а черные волосы топорщились ежиком, напоминая маленькие рожки. Он жил с потухшим механизмом уже пять лет. Признаться, если бы не он, она давно бы попалась на глаза патрулю, и её бы забрали в карантин. Вурх отчетливо понимала это и чувствовала что-то щемящее в груди. Она читала про это. Люди прошлого называли это благодарностью.

Шорх вынул из-за спины красный цветок. «Откуда он взял его? Ведь сейчас уже осень» – подумала девушка.

— Я ходил к полю, – улыбка не сходила с его губ. — Набрал грибов и захотел подарить тебе это.

Он протянул цветок, но Вурх не спешила брать его.

— Мне нечего дать тебе взамен, – серьезно произнесла она. — Не стоило так рисковать. Тебя могли схватить.

Тогда он подошёл и вложил тоненький стебелёк в её ладонь, а потом аккуратно загнул пальцы.

— Ты не обязана быть идеальной, ты мне ничего не должна. И я сам хотел рисковать. Потому что пошли они ко всем шестерёнкам, проклятые тикальщики! – прошипел он. Кричать было нельзя. — Существование по программе?! Да гори Главный Часовщик синим пламенем!

— Думаешь, нас когда-нибудь станет больше, Шорх? – в её голосе можно было услышать нотки зарождающейся надежды.

— Не хочу тебе врать. Едва ли, – он выпустил её руку и отстранился. — Пойдём, Эзам скоро доделает лепешки, и можно будет поесть. И не потому что так надо, а потому что хочется.

Ощущения были новыми. Делать то, что хочется. Чепуха какая-то. Как к этому привыкнуть?

Она усмехнулась и пошла вслед за ним. Потому что очень проголодалась, а в ноздри бил запах жареных грибов и свежего хлеба. И на секунду Вурх показалось, что так пахнет свобода. «Смех да и только! – улыбнувшись, подумала она. – Свобода пахнет грибами и хлебом. Может, про безумие они были и правы. Но кто сказал, что это не норма?»

Может, когда-нибудь все механизмы сломаются. И все очнутся. А она пока помечтает. И поест. В 16:00.