Глава вторая. Глоток надежды в тенях прошлого
Бегство было слепым, животным, лишенным всякой мысли, кроме одной — бежать. Два тенекопытных оленя, спугнутых стальным волком империи, метались по знакомому лесу, что вдруг стал чужим и враждебным. Ветви, словно иссушённые руки мертвецов, хлестали их по лицам, оставляя на щеках кровавые полосы. Колючие кустарники впивались в одежду, цеплялись за плоть, но боль была далёким, приглушенным чувством, тонувшим в океане чистого, неразбавленного страха. Воздух, некогда наполненный ароматами хвои и влажной земли, теперь был густ от сладковатого запаха гари, что тянулся из долины, и собственного едкого потного ужаса.
Они падали, спотыкаясь о скрытые корни, покрытые скользким мхом, вязли по колено в ледяной жиже лесных ручьев, поднимались и снова бежали, движимые слепым инстинктом. За спиной, то приближаясь, то отдаляясь, висело эхо погони: отрывистые, гортанные крики на том самом чужом, нечеловеческом языке, мерный, неумолимый топот, от которого стыла кровь, и лязг стали, обещающий скорый и беспощадный конец. Для Лайама эти звуки слились в один сплошной, оглушительный гул, который он отчаянно пытался загнать подальше, в самые тёмные углы своего сознания, чтобы не сойти с ума.
Убежище они нашли не глазами — глаза были слепы от паники и слез, — а телом, почти свалившись в промоину под гигантскими, вывороченными бурей корнями древней сосны-великана. Они замерли в тесном, пахнущем влажной глилой, прелыми листьями и собственной кровью пространстве. Мир сжался до размеров этой сырой, тёмной норы. Они не видели друг друга, но чувствовали — локоть к локтю, плечо к плечу — бешеную дрожь, сотрясающую тела, и слышали свист собственного дыхания и громовые удары сердец, готовых выпрыгнуть из груди. И шаги. Тяжёлые, размеренные, неспешные. Сапоги увязали в грязи буквально в двух шагах от них, заставляя замирать, затаивать дыхание, сливаться с холодной землёй. Минута. Другая. Шаги, наконец, удалились, растворившись в зловещем, полном скрытых угроз шёпоте леса.
Когда они выползли наружу, адреналин отступил, обнажив всю глубину их истощения. Силы покинули их, оставив лишь пустые, ноющие оболочки. Каждая царапина, каждый порез на их телах вдруг запылал ослепляющей, огненной болью. Мышцы ног и плеч ныли и гудели, словно по ним долго и методично били железными прутьями. Они уже не шли — брели, почти ползли, поддерживая друг друга, не в силах даже поднять головы, не видя ничего, кроме земли под ногами.
На старую, полузаросшую лесную тропу они вышли случайно, словно сама судьба, устав от их мучений, вытолкнула их туда. Они остановились, пошатываясь, едва держась на ногах, не в силах сделать ни шага дальше. И тогда до них донесся звук. Сначала едва уловимый, словно эхо из другого мира. Затем он набрал силу, обрёл плоть и форму. Скрип. Неторопливый, усталый, почти музыкальный скрип немасленых деревянных колёс. Фырканье. Размеренное, трудолюбивое фырканье лошади, уставшей, но не сломленной долгой дорогой. Стук. Убаюкивающий, мерный, как биение сердца земли, стук копыт по утрамбованной веками почве.
И… свист. Весёлый, беззаботный, озорной мотив, простенькая песенка, которую кто-то насвистывал невдалеке. Этот звук был настолько несовместим, так чудовищно не вязался с тем адом, что всего несколько часов назад поглотил их жизни, что сознание отказывалось его принимать. Он казался призрачным, нереальным, болезненной галлюцинацией израненного разума.
Звуки приближались, наполняясь плотью и мощью. Скрип колес стал громким, весомым, реальным. Фырканье лошади — громким и ясным. И этот насвистываемый мотив… он был таким живым, таким по-человечески нормальным, что от его простоты и беззаботности перехватывало дух и на глаза наворачивались предательские слезы.
Сознание Элдера, державшееся все это время на последней, тончайшей ниточке, оборвалось. Он не почувствовал падения. Мир просто накренялся, уплывал куда-то в сторону, и его поглощала мягкая, густая, милосердная темнота небытия. Его тело бесформенной кучей осело на холодную землю.
Лайам, пытавшийся его удержать, почувствовал, как подкашиваются его собственные ноги. Он рухнул рядом, и последнее, что успел ощутить его затуманившийся разум, — это вибрацию от тяжёлых колёс, прошедшую сквозь толщу земли и отозвавшуюся в его щеке, и внезапно оборвавшуюся, на самой высокой ноте, весёлую, такую невозможную мелодию.
***
Тьма, пришедшая вслед за истощением, не была пустой. Она была населена призраками, что пировали на развалинах их прежней жизни.
Лайаму снилось, что он стоит на пепелище своего дома. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным сладковато-тошнотворным запахом горелого мяса и пепла. Он видел отца, Горхана, стоящего к нему спиной, все таким же прямым и незыблемым, как скала. Лайам попытался крикнуть, позвать его, но звук застрял в горле, словно кость. Отец медленно, со скрипом, обернулся. Его лица не было. На его месте была обугленная, дымящаяся маска, с которой на сына смотрели две пустые, прожженные до черноты глазницы. Из них струились черные, густые, как смола, слезы. Со стороны дома донёсся знакомый, заразительный смех его брата, Каэла. Лайам обернулся и увидел, как от почерневшего дверного косяка отделяется высокая тень, держащая в руках его собственную, все еще смеющуюся голову. Он закричал беззвучно, чувствуя, как горячий пепел поглощает его по колени, по грудь, затягивая в себя, как в болото.
Элдеру снился бесконечный, изматывающий бег по пустой, безмолвной деревне, превратившейся в декорацию из самого жуткого его кошмара. Из-за каждого угла, из-за каждой почерневшей балки на него смотрели бледные, идеально гладкие, безликие маски. Они не преследовали его. Они просто стояли и смотрели, и от этого молчаливого, всевидящего суда леденела кровь в жилах. А позади, по мостовой из обугленных брёвен, раздавался мерный, зловещий, неумолимый стук копыт. Он обернулся, чувствуя, как сердце готово разорваться от ужаса. На огромном, скелетообразном жеребце цвета глухой ночи ехал Человек в Черном. Его лица не было видно, оно тонуло в бездонной тени капюшона, но Элдер ощущал на себе его тяжёлый, всепроникающий, лишённый всякой жалости взгляд. Этого человека окружала сама Смерть — холодный, безвоздушный, вымораживающий душу ореол. Элдер побежал, чувствуя, как ледяное дыхание настигает его, обжигает спину. Он споткнулся о тело Миры, уставившееся в задымленное небо стеклянными, невидящими глазами, упал, срывая в кровь ладони об острые камни. Стук копыт нарастал, заполняя собой все пространство, все мысли, становясь единственным звуком во вселенной. Холодная, закованная в латную перчатку рука легла ему на плечо. От прикосновения по телу разлился леденящий ожог, выжигающий душу. Он закричал.
И проснулся.
Рот был открыт в беззвучном крике, а в груди выла сирена такого всепоглощающего, первобытного ужаса, что несколько долгих секунд он не понимал, где он, кто он и жив ли вообще.
Первым пришло осознание тишины. Но не звенящей, настораживающей тишины леса, полной скрытых угроз, а приглушённой, тёплой, почти уютной, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев где-то вдали и сдержанным, неразборчивым гулом спокойных голосов за стеной. Пахло не гарью и смертью, а воском, варёной говядиной, свежим хлебом и чем-то простым, деревянным, добротным.
Он лежал на чём-то мягком. Не на земле. На кровати.
Сознание возвращалось обрывками, медленно и неохотно. Он медленно поводил головой, и мир, плывший перед глазами, покрытый пеленой, постепенно обрёл фокус.
Он был в маленькой, но на удивление светлой комнатке. Узкое оконце под самым потолком пропускало толстый, почти осязаемый столб пыльного солнечного света, в котором лениво танцевали мириады мельчайших пылинок. Стены были сложены из грубого, неоштукатуренного камня, между которым виднелась темная, высохшая пакля.
Обстановка была более чем скромной, кричащей о бедности, но и о чистоте, и порядке. Две узкие деревянные кровати с низкими спинками, на одной из которых он и лежал. На второй, стоявшей у противоположной стены, грубое шерстяное одеяло было аккуратно застелено, и это заметили его глаза раньше, чем мозг успел осознать весь ужас этого открытия. У стойки — массивный, почерневший от времени и рук дубовый сундук с простым, но надежным кованым замком. У окна — маленький, кривоватый столик из светлого дерева и два простых, добротных табурета. Больше ничего. Ни ковров, ни занавесок, никаких украшений. Аскетичная, но безопасная клетка.
И тут осознание накрыло его, холодной, тошнотворной волной. Вторая кровать была пуста.
«Лайам».
Сердце, только-только успокоившееся, снова забилось в паническом, бешеном ритме, готовое вырваться из груди. Он резко приподнялся на локте, и тут же его тело взорвалось болью. Сотни порезов и царапин на руках, груди, спине запылали ослепляющим, яростным огнём, яростно напоминая о безумной погоне сквозь колючий хаос леса. Мышцы ног и плеч ныли и гудели так, будто их молотками отбили до синяков. Он сдержал стон, закусив губу до крови, и его взгляд упал на руки. Они были перевязаны. Чистыми, потёртыми, но белыми полосками мягкой ткани. Аккуратно, тщательно, с умением. Он сбросил грубое, но тёплое шерстяное одеяло и увидел, что и его торс, и ноги тоже были укутаны в подобные бинты, сквозь которые кое-где проступали бурые, подсохшие пятна сукровицы.
"Кто?.. Где Лайам? Его друг ранен? Его забрали? Его убили, пока он спал?" Мысли, лихорадочные, путанные и панические, помчались вихрем, сметая всё на своём пути.
Он заставил себя сесть на край кровати, стиснув зубы от пронзительной боли, пронзавшей всё тело. Комната была пуста и тиха. Тишина за деревянной, неплотно прикрытой дверью вдруг показалась ему зловещей, полной скрытых угроз. Он услышал обрывки фраз — чей-то низкий, спокойный, размеренный голос, отвечавший на взволнованный, срывающийся на высокие ноты, который мог принадлежать Лайаму. Потом глухой, увесистый удар деревянной кружки о столешницу. Сдержанный, негромкий смех. Обычные, житейские звуки. Но для него, вырванного из привычного мира и брошенного в неизвестность, они звучали угрожающе-чуждо, как речь на незнакомом языке.
Он был один. Скованный болью, перебинтованный, как жалкая кукла, в чужом, незнакомом месте. И его единственный друг, последний якорь в этом ополчившемся против них море хаоса, пропал.
Страх, холодный, липкий и знакомый, снова начал подползать к его сердцу, грозя снова увлечь его в тёмные, бездонные воды паники. Он так и остался сидеть на краю кровати, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому звуку из-за двери, пытаясь сквозь морок боли и отчаяния разобрать знакомые нотки в чужих голосах, и чувствуя себя абсолютно, совершенно беспомощным и опустошенным.
Преодолевая волны тошноты и головокружения, Элдер с трудом накинул на себя лежавшую на ближайшем табурете чистую рубаху из грубого, но мягкого и постиранного льна — явно не его. Каждое движение отзывалось свежей вспышкой боли в растянутых мышцах и разодранной коже. Он толкнул тяжёлую, дубовую дверь, и она с негромким скрипом подалась.
Его сразу окутал гул жизни, такой громкий и многоголосый после тишины комнаты, что на мгновение его отпрянуло назад. Приглушённые голоса, звон металлической и глиняной посуды, далёкий, раскатистый смех, возня и крики с кухни — все это сливалось в один непрерывный, живой и дышащий гул, словно он попал в гигантский, полный движения улей.
Он медленно, цепляясь за шершавую стену, словно глубокий старец, начал спускаться по узкой, крутой и отполированной до медового блеска тысячами ног лестнице. Каждый шаг отдавался болью в сбитых, перебинтованных ногах. Доски под босыми ступнями жалобно и предательски скрипели, словно предупреждая всех обитателей трактира о его приближении.
Он замер на последней ступеньке, осматривая зал трактира «У Спящего Вепря» — название, которое он уловил из обрывков разговора за дверью.
Помещение было не маленьким, но низкие, потемневшие от времени и дыма массивные балки на потолке и густой, сизый табачный дым, висевший в воздухе, создавали ощущение тесноты, уюта и какой-то подкупающей основательности. За несколькими массивными столами из темного, испещрённого зарубками дуба сидело человек десять-пятнадцать — пестрая смесь местных фермеров, возчиков и одиноких путников. У стойки, за которой возвышались ряды бочек с элем, вином и сидром, стояла она — хозяйка Марта. Пышущая здоровьем и недюжинной силой женщина с руками, способными, казалось, и тесто замесить, и непрошеного гостя за порог вышвырнуть, и при этом с умными, пронзительными глазами, которые моментально, оценивающе скользнули по его фигуре, считывая все с одного взгляда. Она что-то говорила, размахивая полной кружкой, и ее громкий, раскатистый, как летний гром, смех на мгновение заглушал все остальные звуки.
По залу сновали две девушки-служанки, лет на пять-шесть постарше Элдера, с подносами, полными еды и питья, в их руках. Их движения были быстрыми, точными и отточенными, а на лицах, несмотря на усталость, играли деловые, готовые к улыбке выражения.
В углу двое мужчин, похожих на местных лесорубов, не спеша перекидывались костями, их сосредоточенные лица были освещены тусклым светом масляной лампы.
И тогда его взгляд упал на них. В дальнем, самом тёплом и уютном углу, у камина, где весело потрескивали и гудели поленья, сидел Лайам. Рядом с ним, откинувшись на спинку стула, — тот самый мужчина в потрепанной, помятой коричневой шляпе, сдвинутой на затылок. И одна из служанок, румяная, пышущая здоровьем, с великолепной медной косой, переброшенной через плечо, склонилась над их столом, заливаясь счастливым, звонким смехом от какой-то только что рассказной шутки. Его друг откинулся на спинку стула, держа в руке почти пустую кружку, и его лицо — сияло. Сияло той самой беззаботной, знакомой, немного нагловатой ухмылкой, которую Элдер знал много лет.
Элдеру стало физически плохо. В желудке все сжалось в тугой, холодный ком. Это зрелище было настолько чудовищно, так несовместимо с той кровавой мозаикой, что навсегда врезалась в его память, что мир на мгновение потерял всякие краски и смысл, поплыл, как в дурном сне. "Как?" — пронеслось в его голове с безумной, неистовой яростью. — "Как он может сидеть здесь и ухмыляться, когда там, в лесу, лежит его отец? Когда Горхан… Когда Каэл… Когда все…" Он сжал кулаки, чувствуя, как под повязками загораются свежие, не зажившие еще царапины. "Это сон? Или это тогда, в лесу, среди огня и крови, был сон, а это — новая, изощренная реальность?"
В этот момент Лайам повернул голову и заметил его. На его лице на секунду мелькнуло что-то похожее на вину, на испуг, но тут же сменилось радостным, почти истерическим облегчением.
—Элдер! Живой! — он широко взмахнул рукой, указывая на свободный стул за их столом. Его голос прозвучал чуть слишком громко и слишком бодро. — Иди к нам! Держу пари, твой желудок уже сводит в голодной судороге, а тут как раз пахнет чем-то божественным!
Девушка, воспользовавшись моментом, ловко, как угорь, увернулась от пытавшегося обнять её за талию Лайама и скрылась в направлении кухни, бросив на Элдера быстрый, полный живого любопытства взгляд.
Элдер медленно, будто сквозь густую, вязкую воду, пересёк зал, чувствуя на себе тяжесть чужих взглядов. Он чувствовал себя голым, уязвимым, чужим на этом празднике жизни. Он опустился на указанный стул с тихим стоном облегчения, сняв наконец нагрузку с дрожащих, готовых подкоситься ног.
Перед ним на столе стояли две дымящиеся, ещё горячие глиняные миски. От них шёл божественный, сводящий с ума аромат, от которого слюнки текли рекой, а желудок предательски заурчал. В одной — тушёная в густом соусе из тёмного эля дикая утка, утопающая в обжаренном луке и душистых лесных грибах. В другой — печёные яблоки, истончающие сладкий пар, с медом, корицей и щедро посыпанные толчёными лесными орехами. Это было его самое любимое, то, что он всегда заказывал у Олдена в «Последнем привале» по большим праздникам. Лайам помнил это. Рядом стояла высокая, из тёмного дерева кружка, из которой сладко и терпко пахло яблочным сидром.
— Ну что, отошёл ото сна, дружище? — раздался спокойный, приятный, низкий голос, в котором слышались усталость дорог и какая-то внутренняя сила.
Элдер поднял взгляд. Мужчина в шляпе смотрел на него через стол. Его лицо было обычным, обветренным непогодой и солнцем, с сетью мелких лучистых морщинок у глаз, которые, казалось, всегда были готовы к улыбке или к тому, чтобы щуриться на горизонте. Но глаза... глаза были светлыми, серыми, как мореный дуб, и невероятно, пронзительно внимательными. В них читался спокойный, всепонимающий интерес, и в то же время — осторожность. Эти глаза видели не просто его, они видели сквозь него.
— Не пугайся, — продолжил мужчина, и на его губах играла легкая, ободряющая улыбка. — Меня зовут Кай. Кай Странник, Кай Торговец, Кай Собиратель Хороших Историй — зови как хочешь. Я подобрал вас вчера на лесной тропе, двух заблудших, израненных птенцов, выпавших из своего гнезда. Тащить вас дальше в таком виде не было ни смысла, ни возможности. А старая Марта, — он кивнул в сторону хозяйки, которая в этот момент громко отчитывала кого-то на кухне, — хоть и ворчит, как рассерженный вепрь, но руки у неё золотые, а сердце — ну, не скажу, что мягкое, но справедливое. Она вас и отходила, и накормила, и кров на ночь предоставила. Так что можешь выдохнуть и поблагодарить её.
Кай пристально посмотрел на них, и его взгляд, обычно подернутый дымкой беззаботности, на мгновение стал пронзительным и острым, как клинок, затачиваемый на бархатном точильном бруске. Он увидел, как густая, почти осязаемая тень невысказанного ужаса легла на высокие скулы Элдера, как сжались его плечи, будто под невидимым грузом неподъемной тяжести, пригнувшей его к земле. Он заметил и натянутую, слишком яркую, почти истерическую улыбку Лайама, которая была похожа на треснувший глиняный кувшин — снаружи вроде бы целый, а изнутри всё драгоценное, живительное содержимое уже давно вытекло, оставив лишь пустоту, звонкую и болезненную.
"Словно олжане, попавшие в стальной капкан, — пронеслось в голове Кая с холодной, отстранённой ясностью опытного охотника. Одного боль ранила так глубоко, что он ушёл в себя, в тихий, ледяной омут отчаяния, отринувший весь мир. А другого та же самая, всесокрушающая боль заставляет метаться и шуметь, кричать и строить из себя шута, лишь бы не слышать звенящей, всепроникающей тишины, в которой живут воспоминания, готовые разорвать сознание на клочья. Нет, сейчас не время для вопросов. Не время ворошить свежие, еще кровоточащие раны. Сейчас время для крепкой каменной стены, за которой можно перевести дух, и полной кружки, чтобы согреть окоченевшие от ужаса души."
— Эх, вижу я, истории ваши тяжкие, — произнёс он, и его голос внезапно потерял всю свою прежнюю лёгкость и балагурство, в нём зазвучала спокойная, уверенная, кованая твёрдость, заставляющая невольно выпрямить спину и прислушаться. — Да и не для чужих, праздных ушей пока. Не беда. У всякой раны свое время заживать, а у всякой печали — свой час для рассказов. Эй, Марта, королева этого постоялого двора и повелительница медведей! — он обернулся, и его голос вновь зазвенел, но теперь это был не беззаботный зов, а скорее уважительное, почтительное обращение к верному союзнику и полководцу на этом поле брани с горем и усталостью.
Хозяйка приблизилась, её мощный, пышущий здоровьем стан легко и плавно лавировал между столами, словно тяжёлая баржа на спокойной реке. Её глаза, похожие на два отполированных временем кусочка чёрного кремня, внимательно, оценивающе оглядели Элдера с ног до головы.
—Ну что, воскрес наш второй молчаливый скиталец? — её голос, густой и грудной, как негромкое ворчание проснувшейся медведицы, странным, почти магическим образом не пугал, а успокаивал, вселяя ощущение незыблемой надежности. — Голова-то на месте? Ноги-руки слушаются? Не отвалятся по дороге к стулу?
Лайам, будто пойманный на слабости, на намеренной показушности своей бравады, мгновенно выпрямился во весь свой невысокий рост, насколько это позволяла скамья. Его улыбка стала еще шире, еще белее, но так и не смогла дотянуться до глаз, где в глубине пряталась дикая, невысказанная тень.
—Готов хоть сейчас медведя голыми руками обнять, госпожа Марта! — он с силой хлопнул себя по груди, стараясь выглядеть лихим, и тут же едва сдержал гримасу боли, пронзившей его бок, но тут же замаскировал её под восторженный, преувеличенный вздох. — Ваше зельеварение и искусство врачевания — это чистая, неукротимая магия! Я уже почти забыл, что у меня есть спина, сплошь усеянная царскими поцелуями лесной крапивы и обнимашками с буреломом! Благодарствую вам от всего, что у меня там еще осталось!
Это был его щит. Его самые крепкие, наскоро сколоченные из грубых досок бравады и дешёвого юмора доспехи. "Говори, говори, не умолкай, — стучало у него в висках бешеным, испуганным молоточком, — шути, кривляйся, заливайся соловьем, и тогда, может быть, не услышишь, как сзади, прямо за спиной, снова скрипят на траве тяжелые, мерные сапоги и доносится тот самый, сладковато-тошнотворный запах гари и крови."
Вопрос же, заданный Мартой, повис в воздухе, предназначенный Элдеру. Но тот снова утонул в себе. Он смотрел на замысловатые, переплетающиеся кольца и разводы на столе, оставленные мокрыми днищами кружек, и видел в них спирали и круги светящихся, пульсирующих синим светом символов из той самой, проклятой пещеры. Мир вокруг него потерял чёткость, стал акварельным, зыбким и ненастоящим. Звуки трактира доносились до него как сквозь толщу воды — приглушенные, искаженные, не имеющие смысла.
— Элдер? — качнул его за локоть Лайам, и в его голосе, сквозь натянутую маску, прорвалась неподдельная, острая как игла тревога, которую он тут же постарался скрыть под новым, более толстым слоем иронии. — Земля вызывает, друг. Тебя хозяйка почтительно вопрошает о твоём самочувствии. Не заставляй даму ждать, нехорошо.
Элдер вздрогнул, словно резко разбуженный ото сна, и моргнул, с трудом возвращаясь в реальность. Он поднял глаза и встретился взглядом с Мартой. Её взгляд был не просто деловым или любопытным; в его чёрной, непроглядной глубине читался опыт множества увиденных судеб, пролитых слез и затянувшихся ран, и суровая, безжалостная жёсткость, и странная, глубокая, почти материнская мудрость.
—Я... прошу прощения, — его голос прозвучал хрипло, тихо и надтреснуто, словно его долго не использовали, и он заржавел от молчания. — Всё... всё в порядке. Я вам безмерно признателен. За всё.
Память ударила его обухом по затылку — обжигающая, живая боль в ладони, жар, исходящий от загадочного, светящегося шрама. Почти против воли, под прикрытием грубого стола, он повернул правую руку и кончиками пальцев левой осторожно, с опаской, будто прикасаясь к раскаленному металлу, провел по тому месту, где под тканью повязки должен был скрываться тот самый, кошмарный узор.
Кожа под бинтами была гладкой. Совершенно, обманчиво, предательски гладкой. Ни малейшей выпуклости, ни шероховатости, ни знакомого, уродливого рельефа.
"Внутри у него всё оборвалось и рухнуло в бездонную, ледяную бездну. Неужели... всё это было лишь игрой разума? — пронеслось в голове с ужасающей, парализующей ясностью. Пещера, голос, чужие воспоминания, отец... Всё это — призраки моей собственной трусости, плод воспаленного, сбежавшего от ужаса сознания?" Это открытие было едва ли не страшнее самой резни. Оно подрывало самую основу его реальности, заставляя усомниться в каждом своем воспоминании, в каждой своей мысли, в самом своём здравомыслии. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, оставляя висеть в пустоте безумия.
Он резко, почти судорожно одернул рукав, пряча кисть, и сглотнул комок, подступивший к горлу, делая вид, что поперхнулся кисловатым сидром. "Спрячь. Спрячь это. Никто! Никто не должен знать! Никто не должен догадаться!"
Кай, тем временем, получив от Марты большую, потрескавшуюся от времени глиняную кружку, полную темного, густого, как деготь, эля, пахнущего хмелем, дымком и горьковатыми травами, и долив ребятам сидра из глиняного кувшина, покрытого инеем, поднял свою.
—Что ж, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучали тёплые, бархатные, успокаивающие ноты, но в его серых, всевидящих глазах, скользнувших по побледневшему, искажённому внутренней борьбой лицу Элдера, мелькнуло мгновенное, быстро погашенное понимание. Оно было подобно вспышке молнии в ночи — ослепительной и тут же поглощенной тьмой. — Поднимем же наши кружки! Выпьем за странные повороты судьбы, что сводят усталых путников у одного очага! За кров, найденный в самый тёмный час бури! И за то, чтобы утро было хоть на каплю добрее, чем прошедшая ночь!
Лайам с готовностью, почти с отчаянной жаждой, чокнулся с ним своей кружкой, словно пытаясь выпить и затопить в хмельном забвении все тени прошлого, все голоса и запахи смерти. Элдер медленно, почти машинально, движимый лишь древним инстинктом вежливости, последовал его примеру. Глухой, короткий стук дерева о дерево прозвучал для него как похоронный звон по той жизни, что он знал, по дому, по отцу, по Мире, по всему, что было дорого и свято. Он отхлебнул холодного, сладкого сидра, но на языке у него был лишь горький пепел сгоревшего дома, солёный привкус собственных слёз и леденящая душу горечь собственных сомнений.
***
Утро следующего дня встретило их прохладной, серебристой дымкой, стелющейся по низинам, и звонкими, пробуждающимися голосами птиц в листве старых дубов, окружавших трактир. Воздух был свеж и влажен, пахнет прелой листвой, дымком и остывшей землей. Солнце, ещё не набравшее силу, золотило макушки деревьев, обещая ясный, добрый день для пути.
Марта, уже стоявшая у порога с большой плетёной корзиной, покрытой грубой льняной тканью, была воплощением деловой, несуетливой активности.
—На, — коротко бросила она, протягивая корзину Каю. От неё так и пышет аппетитными ароматами свежеиспеченного хлеба с хрустящей корочкой, копчёного мяса, твёрдого сыра и, возможно, ещё чего-то сладкого, что заставило желудки ребят предательски заурчать. — Чтобы не свалились с ног по дороге. И не заблудились. Дорога на Рогард хоть и наезжена, но лес есть лес. В нём легко потерять и себя, и голову.
Лайам, чьё лицо за завтраком вновь обрело подобие привычной ухмылки, почтительно склонил голову, пытаясь заглянуть под ткань.
—Госпожа Марта, мы… мы не знаем, как отблагодарить вас за всё, — начал он, и в его голосе впервые зазвучала не наигранная, а искренняя, глубокая признательность. — У нас ничего нет, но…
— Но живите, — перебила его хозяйка, и её чёрные, как кремень, глаза смягчились. — Выживите. И когда-нибудь помогите другим в беде. Это и будет лучшей благодарностью. А теперь — в путь. Пока солнце не начало припекать.
Кай, уже сидевший на облучке своей неуклюжей, но прочной повозки, запряженной добротной, спокойной гнедой кобылой, кивнул им. Повозка была заставлена всякой всячиной — свёртками, бочонками, связками сушёных трав и кореньев, медными безделушками, поблескивающими в утренних лучах. Типичный скарб странствующего торговца.
Дорога заняла два дня, и это время текло размеренно, под мерный стук копыт и скрип колес. Лес постепенно менялся, становился ниже и светлее, уступая место поросшим вереском холмам и бескрайним лугам, где ветер гулял на свободе, сгибая траву серебристыми волнами.
Кай оказался неистощимым рассказчиком. Его голос, спокойный и глубокий, сливался с шумом дороги, становясь её неотъемлемой частью. Он рассказывал им сказки, которые слышал у костров далеких южных пустынь — о джиннах, заточённых в медные лампы, и о летающих коврах, затканных узорами из звёзд. Он пересказывал легенды седых северных гор — о великанах, спящих под шапками вечных льдов, и о кладах, которые стерегут драконы с глазами из расплавленного золота.
Одна из его историй особенно запала Элдеру в душу. Кай назвал её «Легендой о Камне-Зеркале».
—Говорят, — начинал он, закуривая свою длинную глиняную трубку, — высоко в Облачных горах, на самой границе мира, лежит гладкое, отполированное ветрами плато. И в центре его стоит камень, чёрный, как ночь, и гладкий, как вода горного озера. Но это не простой камень. Это — Зеркало Души. Говорят, если встать перед ним на рассвете, когда первый луч солнца коснётся его поверхности, то ты увидишь в нём не своё отражение, а самого себя — но не таким, какой ты есть, а таким, каким ты мог бы стать, если бы пошёл иной дорогой. Увидишь все свои несделанные выборы, все упущенные возможности, все свои страхи и величие, что ты в себе похоронил. Одних это знание ломает. Других — делает сильнее. Но никто не остается прежним.
Он рассказывал и о более земном: о хитростях торговли, о том, как по поведению птиц предсказать погоду, как найти воду в самой сухой степи и как разжечь огонь без кресала одной лишь силой трения и терпения. И хотя Элдер и Лайам считали себя знатоками леса, они понимали, что их знания — детские игры по сравнению с глубокой, выстраданной мудростью этого человека.
Кай был добр, терпелив, но при этом сохранял какую-то незримую дистанцию. Он отвечал на вопросы, но никогда не говорил о себе. Его прошлое было скрыто за завесой из улыбок, историй и коротких, уклончивых фраз. Это не было скрытностью — скорее, осознанным выбором человека, который слишком много видел, чтобы легко открывать свою душу. И эта загадочность, как магнит, притягивала к нему, заставляя гадать, кто же он на самом деле: просто ли странствующий торговец, беглый солдат, тайный посланник или нечто большее.
Лайам, казалось, полностью оправился. Он шутил, смеялся, забрасывал Кая вопросами о городах, которые тот видел, о женщинах, которые встречал. Его смех звучал всё естественнее, лишь изредка в его глазах, когда он думал, что на него не смотрят, проскальзывала тень, подобная отражению пролетающей над полем хищной птицы.
Элдер же чаще молчал. Он сидел на задке повозки, свесив ноги, и смотрел на убегающую дорогу. Его пальцы то и дело непроизвольно тянулись к ладони, ища на её коже знакомый, уродливый рельеф шрама. Но кожа оставалась гладкой и чистой. Это отсутствие, эта пустота беспокоила его куда сильнее самой боли. Он чувствовал себя обманщиком, живущим в мире, который мог рухнуть в любой миг, оказавшись всего лишь игрой его разума. Он уходил в себя, в густой туман собственных мыслей, и Каю приходилось по два раза окликать его, чтобы передать краюху хлеба или бурдюк с водой.
Ночи были хуже. Ему снились сны.
В первую ночь он снова увидел долину. Дымящиеся руины, почерневшие скелеты домов и тишину, такую гнетущую, что она давила на уши. Он бродил среди пепла, и под ногами хрустели чьи-то кости, а с неба сыпался серый, жирный снег, пахнущий гарью.
Во вторую ночь сон был иным. Он стоял посреди бескрайнего поля. Земля под ногами была чёрной, мёртвой, без единой травинки. Но в то же время она была усеяна миллионами цветов неземной красоты — алыми, как кровь, сапфировыми, как ночное небо, и серебряными, как лунный свет. Они колыхались в такт беззвучной музыке. Небо над головой было усыпано звёздами, такими яркими и близкими, что, казалось, можно дотянуться рукой. Но при этом было светло, как в самый ясный полдень. Воздух дрожал, искажаясь, как над раскалёнными камнями. Всё вокруг было пронизано болезненной, сюрреалистичной красотой, от которой замирало сердце.
И тогда он услышал голос. Тот самый, что звучал в пещере. Низкий, металлический, вползающий прямо в сознание.
Элдер обернулся. Ландшафт вокруг поплыл, смешался. Он стоял в знакомом лесу у деревни. Затем стены леса рухнули, и он оказался в своей маленькой комнате. Всё было так, как в то утро: луч солнца на полу, знакомые трещины на бревнах. И запах — хвои, дыма и свежего хлеба.
В углу, на простом деревянном стуле, неподвижно сидел Человек в Черном. Его лицо тонуло в глубокой тени, отброшенной низко надвинутым капюшоном. Но в этой тьме горели два глаза. Не глаза — а две точки фиолетового, холодного пламени, пылающие невыносимой, древней силой.
Сердце Элдера бешено заколотилось, смешав страх и жгучее, необъяснимое любопытство. Он почувствовал знакомое, обжигающее тепло в ладони. Он взглянул на нее и увидел: сквозь кожу проступает тот самый сложный узор, светясь тем же зловещим, фиолетовым светом, что и глаза незнакомца. На перчатке мужчины, лежавшей на колене, светился идентичный символ.
Элдер попытался закричать, спросить, что происходит, но голоса не было. Он был парализован этим пронзительным, всевидящим взглядом.
Мужчина медленно поднял голову. Тень на миг отступила, но разглядеть черты лица было невозможно — лишь смутный овал, искажённый мерцающей дымкой. Он произнёс что-то. Слово, фразу — Элдер не разобрал. Звук был похож на скрежет камня о камень, смешанный с шепотом ветра в пустоте.
Но одна-единственная фраза отпечаталась в его сознании, ясная и чёткая, словно выжженная раскалённой иглой:
«Мы высечены из одного камня ... ты и я. И нам предстоит ... падение ... в бездну».
Мир вокруг затрещал и рассыпался на миллионы осколков.
Элдер дёрнулся и сел на повозке, дико вращая глазами. Сердце стучало, как молот в кузнице. Фиолетовый отблеск ещё плясал в его глазах, а странные слова эхом отдавались в черепе.
— Эй, спящий красавец! Просыпайся! Приехали!
Лайам толкал его в бок, его лицо сияло возбуждением и любопытством.
Элдер моргнул, отгоняя остатки кошмара. Повозка остановилась. Они стояли на вершине пологого холма. Кай, сняв шляпу, вытирал платком лоб и смотрел вперед.
Перед ними, в долине, омываемой широкой ленивой рекой, раскинулся Рогард.
Для Элдера и Лайама, видевших лишь свою маленькую деревню, это было зрелище, от которого перехватывало дух. Десятки, сотни каменных домов с островерхими черепичными крышами теснились за высокой зубчатой стеной с массивными воротами и сторожевыми башнями. Над городом возвышался замок — не огромная цитадель, а скорее укрепленная резиденция местного лорда, но и он казался им величайшим чудом. От ворот тянулись вереницы телег и пеших людей. Над городом висело лёгкое марево дыма и густой, разношерстный гул тысяч голосов, смешавшийся в один непрерывный рокот.
— Ну, ребята, — обернулся к ним Кай, и в его глазах плескалась лёгкая, добродушная улыбка, но где-то в глубине, в тех самых серых омутах, читалась иная, сложная эмоция. — Добро пожаловать в Рогард. Ворота в большой, шумный и безумный мир. Готовьтесь. Скучно не будет.