Пожалуйста
Ын Ха знает, что Чонгуку трудно. Возможно — даже труднее, чем ей самой, но ничего сделать не может. Потому что застряла в этом ворохе из воспоминаний и несбывшихся надежд. Она улыбается своему отражению в зеркале и надевает украшенные камнями серьги, которые ей подарил Хосок на первую их годовщину. Руки начинают дрожать и даже заклёпка с первого раза не застёгивается. Это место хранит в себе столько воспоминаний, которые не хочется помнить, и столько моментов, которые не хочется забывать. Плыть по течению дальше — лучшее, что можно сделать.
Запереть себя на замок, выдернуть ещё тёплое сердечко из груди и избавиться. Потому что болит чертовски невыносимо. И ноет, словно на дождь, который в душе круглосуточно и не утихает ни на миг. Ын Ха знает, что безбожно переигрывает, когда красит губы красным ещё гуще, чтобы уже не чувствовать этого противного привкуса беспомощности. Чтобы больше не нырять в эту бездну, где никто и ничто не имеет веса, где ничья жизнь не стоит того, чтобы о ней заботиться. Ын Ха понимает, что маскируется под «всё хорошо» плохо от слова совсем, но… Ей думается, что парочка недель самовнушения － и всё наладится: она сама поверит себе. И весь мир тоже. Поэтому улыбается своему отражению ещё шире, от чего скулы начинает сводить тянущей болью. Но Ын Ха точно знает, что теперь всё будет по-другому.
***
— Прости? — переспрашивает Чонгук, потому что слова сестры ему кажутся совершенно ненастоящими и даже пугающими, в каком-то смысле. — Мне послышалось?
— Ну оппа, ты же сам говорил, что мне уже пора начать жить, — надувает губки она, обиженно глядя на брата. — Будет весело отпраздновать твоё повышение вместе, не правда ли? — лукаво улыбается, замечая, что тот начинает сдавать позиции.
— Не знаю… — всё, что может ответить ей Чонгук.
Он очень долго пытался уговорить её вернуться к прежней жизни. Думал, что это ей необходимо, но так ли это? Сейчас… она не готова, он видит это в её больших глазах. И сам сомневается, готов ли к этому. Потому что пугает только мысль о том, какой вред может принести ей это «празднование». Во-первых, клуб — не лучшее место для… просто не лучшее место. Во-вторых, там будут его друзья, которых она, возможно, не знает. В-третьих, это огромный стресс. Скорее всего, это не самая удачная идея. Снова вернуться туда, где всё начиналось и где всё предательски больно закончилось, не лучшая идея.
— Что ты не знаешь? — ударяет она его кулачком в плечо. — Ты же будешь рядом… — протягивает она задумчиво. — Ничего не произойдёт.
И он про себя выдыхает тревожное: «Надеюсь», и пытается выдавить улыбку. Получается довольно неестественно.
***
— Готова? — слышится за дверью голос брата, и Ын Ха слегка качает головой, отгоняя надоедливые мысли.
Чонгук, кажется, не рад её внезапной перемене, но держится как-то, не взрываясь при первой же возможности. Ын Ха вообще кажется, что он слишком сдержанный, но проглатывает эту мысль, поправляя волосы.
— Да, иду, — отвечает она, хватая небольшой клатч и уже в тысячный раз уверяя себя, что всё правильно. Что уже хватит прятать голову в песок от страха, что окружающие, не дай Бог, пересекутся с ней взглядами. Или что какой-нибудь прохожий, посчитав её довольно симпатичной, захочет познакомиться без всяких мыслей за спиной.
Просто людям нужно доверять.
Она не уверена, что способна на это, но постарается. Не ради других, не ради Чонгука, а ради себя, потому что уже начинает гнить изнутри заживо, полосуя каждый день себя новыми страхами. Чимин определённо не виновен в этом, виноваты звёзды, что улыбаются, зная, как непросто жить. Чёрт возьми, Ын Ха боится, что только выглядит уверенно, но всё равно делает шаг к двери, а потом ещё десять или больше за пределами квартиры брата.
А здесь даже воздух заталкивается в лёгкие словно порциями, словно рывками, заставляя закашляться от того, насколько страшно может быть, насколько страшной может быть неизвестность.
— Уверена, что ты… — запинается Чонгук, присаживаясь за руль своей машины и в упор глядя на сестру, — что тебе не станет хуже?
— Не волнуйся, оппа, я ведь у тебя сильная, правда? — отвечает она, озорно улыбаясь ему. Но Чонгук видит, как на дне её зрачков плещется дикий ужас и его клинит очень, выбивая все мысли из головы в одночасье.
— Я этого и боюсь, — шепчет, едва дыша и словно боясь спугнуть собственные мысли. — Малышка, не нужно быть сильной ради меня, — он просит, замечая, что её глаза наполняются слезами. — Будь настоящей, — и добавляет, заводя мотор. — Ради себя.
Он смотрит на дорогу, ведёт аккуратно, насколько это только возможно в его эмоциональном состоянии сейчас. Он думает о том, что зря пытался всё это время выпихнуть сестру из дома, ссылаясь на то, что «с людьми нужно общаться», и полностью игнорируя, что «люди мразями чаще бывают, чем он дышит». Люди чаще эгоисты, волей случая вставшие на ступень выше общества и его перманентно изменяющихся приоритетов. Чонгук же знает, что людей другие люди заботят только в крайних случаях: когда рождаются или когда под дулом пистолета завещание подписывают, оставаясь в живых ровно настолько, на сколько позволят.
Поправка: если позволят.
Чонгук же эту схему истребления масс изнутри знает, она же по нему уже не раз грозилась пройтись, но всё как-то стороной обходила. Чонгук же знает, что сейчас не может обеспечить сестре безопасность, потому что тоже не всесилен и не может быть постоянно рядом. И по базе каждого, кто к ней подойдёт, пробивать тоже не может. И всю жизнь за ней по пятам ходить не будет, она же первая не захочет.
— Когда ты успел стать таким занудой? — внезапно заставляет его расслабиться голос сестры. Он даже не замечал, что так сильно стискивал руль в руках, что даже костяшки побелели.
— Ын Ха, будь на виду, — шипит он сквозь раздражение, отчего-то в душе новой бурей поднимающееся. Это чертовски плохая идея － брать её с собой.
— Не переживай, — мягко отвечает она ему, скользя взглядом по расходившимся желвакам на лице брата.
— Там будут мои коллеги и друзья, если тебе будет неуютно… — начинает он, тормозя на светофоре и действительно расслабляясь, а то даже неглубокая морщинка залегла на лбу.
— Да-да, Чонгук, я обязательно устрою истерику и испорчу тебе праздник, — улыбается Ын Ха и довольно мило закатывает глаза.
— Можешь и просто сказать мне, — фыркает в ответ брат, начиная движение, перестраиваясь на другую полосу и внимательно следя за дорогой.
— И испортить тебе веселье, — добавляет она тихо, но он слышит и снова начинает злиться.
— И перестать трепать мне нервы, — раздражённо выплёвывает он, подъезжая к клубу, название которого она видит впервые. — Ын Ха, это не шутка.
— А разве я смеюсь? — удивлённо вскидывает брови она и растягивает губы в улыбке при виде такого серьёзного брата.
— Почувствуешь себя нехорошо… — снова начинает наставлять Чонгук, заезжая на парковку перед клубом.
— Да-да, истерика, я помню, — смеётся Ын Ха, поправляя причёску и одежду. И вскоре ловит на себе осуждающий взгляд брата.
— Ах ты ж, мелкая! — выпаливает сгоряча, потом делает несколько глубоких вдохов и продолжает: — Так, с незнакомыми людьми не разговаривать, с мужчинами вообще не пересекаться, алкоголь не употреблять, — перечисляет чуть ли не на пальцах. — Вообще ничего не употреблять.
— А сок можно? — невинно интересуется, от чего Чонгуку хочется биться головой об стену. Он знает, что она не хочет его злить, что ей, наверное, просто надоело всё это. Ему тоже. Правда.
— Прекрати паясничать, — бросает он резко, отстёгивая ремень безопасности.
— Это тупые правила, — выдыхает она устало.
— Придумай поумнее, и мы обсудим это, — предлагает Чонгук, разводя руками в стороны.
— Развлекаться? — произносит она неуверенно. — Я хочу отвлечься, оппа, — её серьёзный тон немного успокаивает брата, вынуждая мысленно согласиться. — Мне иногда кажется, что я задыхаюсь. Потому что не могу отпустить то, что внутри копится. А там столько всего…
— Ын Ха, пожалуйста, — просит Чонгук, зарываясь в свои волосы руками.
— Нет, Чонгук, ты не понимаешь, — продолжает она уже увереннее. — Ты не должен защищать меня. Если я сама не могу этого сделать, то никто не сможет, — она грустно опускает взгляд вниз и начинает рассматривать свои руки. — Сменим тему?
***
У Чимина выходной.
У Чимина нет пар. У Чимина столько мыслей в голове, что чёрт ногу сломит, а ничего не изменится. У Чимина хреново чувство собственного достоинства в жопе играет после довольно громко звучащего в голове «Просто жить». Просто жить у Чимина не выходит уже давно и довольно стабильно. И сейчас тоже не выходит. Юнги говорил что-то типа: «Развейся, друг, жизнь продолжается». И Чимин слушается, залпом осушая стопку крепкого и жестом показывая бармену «ещё». Ещё, ещё, ещё, пока жжение внутри не превратится в наслаждение, пока желчь по венам не потечёт, пока мир не станет таким светлым и комфортным, что под него и подложиться не грех.
Чимин пробует следующую стопку, проливая немного на барную стойку и улыбаясь своей же неуклюжести. И тепло так приятно разливается по телу и окутывает словно пледом, Чимину хочется этого тепла всё больше и больше. Ему хочется заполнить чем-то чёртову дыру внутри размером с Юпитер, хочется, чтобы согрели и приласкали. Хочется, чтобы не спрашивали и не отвечали. Чтобы просто согрели. Заполнили до краев и больше ни капли не отняли того, что называлось когда-то душой. Разворованный внутренний мир, истерзанный клапан у сердца, которое уже и радо бы не биться, но нет, продолжает. Чимин хохочет нервно, сотрясаясь от спазмов в горле.
— Помочь? — сладкое и почти тягуче долгожданное за спиной.
— Помоги, — хрипло и до упоения отчаянно отвечает он.
***
Ын Ха и правда чувствует себя неуютно в компании друзей Чонгука, потому что знает там… окей, никого. Даже Юна, его девушку, знает только со слов брата. Поэтому пялится бесцельно в толпу, пьёт довольно горький апельсиновый сок и просто зависает, когда видит Юнги и какую-то девушку, идущих, кажется, прямо к ним. И не знает: обрадоваться или нет.
— Прости, мы немного опоздали, — сразу выпаливает Юнги, оборачиваясь на свою девушку и добавляя: — потому что кое-то слишком долго собирался.
— А кое-кто водит, как черепаха, но я же молчу, — не остаётся в долгу его спутница, немного краснея то ли от злости, то ли от смущения.
— Значит, домой пойдёшь пешком, — отрезает тот в ответ на её колкий выпад в сторону его навыков водителя.
— Мне показалось, что вы вчера помирились, — задумчиво протягивает Юна, искренне недоумевая внезапным разногласиям друзей.
— Да, — соглашается подруга Юнги, неопределённо косясь на него, — пока девушка в кафе не предложила ему переспать по старой дружбе.
— Да я видел её впервые! －
выпаливает он раздраженно.
— Как ты мне говорил там? — словно вспоминая, произносит она. — Ах да! Всех не упомнишь, — цитирует, делая шаг в сторону столика, за которым сидели ребята. — Наверное, забыл, — понимающе.
— Я, конечно, извиняюсь, — прокашливаясь, начинает Чонгук, — но, может, хватит уже?
— Да, Чон, прости, — она выдавливает из себя виновато и опускает смущённо взгляд.
Они долго извиняются, поздравляют Чонгука с повышением, которое он, безусловно, заслужил. И присаживаются за стол. Юнги упирается взглядом в фигуру девушки, сейчас чувствующую себя некомфортно.
— Ын Ха, привет, — здоровается он вежливо. — Ты… в порядке?
— Привет, — она скромно улыбается в ответ, хотя на её лице совершенно чётко читается замешательство. — Всё хорошо.
Всё очень странно. Этот дурацкий день странный. И то, что она решила сюда прийти. И внезапное появление кого-то из той, другой жизни. И потеющие так некстати ладошки. И даже голос Чонгука странный какой-то и очень далёкий сейчас.
— Йевон, это моя сестра, Ын Ха…
— Сестра? — удивляется девушка, рассматривая её немного дольше допустимого. — А вы и правда очень похожи.
— Спасибо, — отвечает Чонгук.
— Я слышал, ты восстановилась… — снова голос Юнги над самым ухом заставляет вздрогнуть. — В университете.
Не то, чтобы Ын Ха боялась его, но это было очень странно и неожиданно, потому что она не любила внимание к себе. А Юнги его явно проявлял.
— Да, — отвечает, натянуто улыбаясь. — Простите, мне нужно выйти.
— Я с тобой, — вскакивает брат следом, но Ын Ха испепеляет его взглядом, желая, чтобы он просто пошутил сейчас.
— Чонгук, расслабься, я ненадолго…
***
У Чимина сегодня выходной. Чимину сегодня хочется расслабиться и забыться. Неважно, что чужие губы холодные, хоть и податливые. Неважно, что голова кругом, а мир — калейдоскопом. Неважно, что на месте этой девушки сотня других перед глазами и только одна в мыслях. Чимину сейчас ничего не нужно, кроме умелых рук под обоймой из чувства вины, с которым «просто жить» не получается. И ему сейчас хочется боли, чтобы заглушить пустоту внутри, заполнить её криком или стоном, хоть чем-нибудь. Неважно, что это неправильно и что это просто коридор. Неважно, что десятки людей снуют туда-сюда и что он всё-таки преподаватель. Ничего сейчас не важно, кроме оседающего на колени тела, стонущего почти прекрасно, но всё же неестественно и так знакомо до боли.
У Чимина язык прилипает к нёбу, когда тонкие пальчики тянут болванку ширинки вниз, а пухлые губы мажут где-то у живота, позволяя негромкому стону слететь с них раньше времени. Чимин знает, что поступает неправильно, и уверен, что понятия не имеет, как может вообще быть правильно. Он просто весь полностью неправильный: от выкрашенных в блонд волос и до самых кончиков пальцев на ногах. Он выдыхает рвано и почти рычит, когда чужие пальчики начинают пробираться под серые боксеры. Сладостная истома разливается по телу миллионами маленьких импульсов. Чимин прикрывает веки, позволяя мыслям ускользать слишком быстро и часто, а удовольствию — проникать в подсознание и задерживаться там сначала на долю секунды, потом на две. Позволять страсти измеряться в децибелах. Растворяться в обжигающем дыхании чужого тела. Срываться с цепей и ломать оковы, тяжёлым грузом оседающие на ресницы, не позволяя открывать глаза.
Чимин свои пальцы в чужие волосы вплетает умело, задерживаясь на затылке немного дольше нужного и немного резко притягивая к себе, чтобы выдохнуть. И почти выдохнуться. Открыть глаза, пеленой покрытые, и улыбнуться похабно — так, как когда-то давно, что будто и не на самом деле. Чимину внезапно устоять на ногах сложно, когда ему бьет в голову чёртово дежавю: маленькая чёрная макушка, исчезнувшая за углом. У него воздух из лёгких будто весь разом выбивается, а руки торопливо застёгивают молнию на штанах. «Спасибо» вырывается в никуда конкретно, и Чимин спешит туда, где спряталась его отрезвляющая таблетка.
И он находит её.
Залившуюся румянцем и тяжело дышащую. Прислонившуюся к стене, чтобы не упасть на внезапно слабые ноги.
— Подглядывать нехорошо, — шепчет он на ухо, чувствуя, что имеет право злиться за вторжение в личную жизнь. Потому что и правда… личную.
— Спасибо, я знаю, — отвечает Ын Ха отрешённо и смотрит куда-то вниз, лишь бы не на него.
Чимин чувствует, как она дыру в его груди одним своим взглядом просверливает навылет и заставляет сердце пропускать удары, словно в заходившейся аритмии, которой у него отродясь не было. Чимину хочется встряхнуть её хорошенько, почувствовать, что настоящая, живая, а вовсе не плод охмелевшего сознания. Чимину хочется прижать к себе это хрупкое тело, внезапно ощутив, что без него не выживет и не проживёт. Внезапно всё так мешается в голове, что тошнить начинает от скорости смены мыслей.
— Мне было неприятно, — прокашливаясь, говорит он, беспрепятственно уходя на дно тяжёлым камнем.
— Мне тоже, Чимин, — соглашается с ним она, скользя взглядом по фигуре рядом, отчего Чимину бы провалиться под землю мало. — Мне тоже неприятно, — она не спеша снимает со своего безымянного пальца колечко и вкладывает в его ладонь. — Прости, я не хотела тебе мешать.
— Не надо, — шипит он почти озлобленно и борется с болезненным желанием схватить в охапку и не отпускать. Наверное, сегодня он выпил гораздо больше, чем стоило.
— Что «не надо»? — не понимает она.
— Не надо всего этого, — шепчет, всё же позволяя себе сорваться и схватить за плечи. Почувствовать дрожь, передавшуюся от тела к телу, такому родному, но слишком чужому. — Святая невинность, блять! — ругается он, повышая голос и пугая Ын Ха ещё больше. — А я рядом с тобой на контрасте — кусок дерьма, не больше.
— Чимин, можно мне уйти? — скулит она почти неслышно и пытается выкрутиться из его хватки.
— Ты уходишь, — он нервно смеётся, запрокидывая голову назад. — Ты снова уходишь. Всю жизнь будешь бегством спасаться? Это, наверное, проще, да? — не спрашивает, ядом обжигает, воздух из лёгких выбивает. — Уехала туда, где тебя никто не знает. Где никто не хочет свернуть тебе шею в переулке. Где никто — никто, чёрт возьми! — не подходит к тебе и не говорит, что ему так, блять, жаль, что даже торжествующую улыбку с лица стереть не смог, — в его голосе столько горечи, что Ын Ха у себя на языке её почти чувствует. — А ты думала о других людях? Хоть когда-нибудь? — отчаянно встряхивает её за плечи, всё ещё не отпуская. — А ты спрашивала Чонгука хотя бы раз за всё время, что происходило здесь?
— Ты сейчас обвиняешь меня в чём-то? — выдавливает она отрезвляющее, словно пощёчина. — Ты сейчас смеешь говорить мне, что я позорно сбежала? — она хмыкает, отцепляя его руки от себя. — Позор — это ты, Чимин. И ты прекрасно знаешь об этом. И мне неприятно осознавать, что ты не меняешься.
— Мразь, да? — усмехается он, вспоминая то, чего никогда не должно было случаться ни с ней, ни с ним.
— Если тебе приятнее думать так, то да, — слишком резко отвечает она, и у самой сердце сжимается внезапно.
Слова больно полосуют душу под неприятно холодящей внезапно рубашкой. Чимин отшатывается, словно действительно ранили. Он поджимает губы и мыслям испариться приказывает. И пустота теперь радует, когда Ын Ха разворачивается, чтобы уйти. И он видит, как загнанно бегает её взгляд по обшарпанным стенам и как её дыхание сбивается внезапно на невнятное сопение.
— Я не это хотел сказать, — шепотом. — Просто ты внезапно стала мне в сотню раз ближе той, что фальцетом выстанывала моё имя пять минут назад, — ухмыляется отчего-то грустно. — Я боюсь, потому что меня разрывает на мелкие кусочки при виде тебя. Я был неправ, Ын Ха.
— И я тоже была неправа, когда думала, что мы сможем просто жить дальше, словно ничего не было, — вздыхает шумно, кутаясь в тёплый кардиган. — Но ведь было, Чимин, было. Я не хочу снова больно.
— Я больше никогда… — он запинается, подходя к ней слишком близко. — Только позволь мне… — опускается на колени, перехватывая чужие руки, — знать, как у тебя дела. Позволь мне стать кем-то, кого не ненавидят.
— Чимин, — выдыхает она, чувствуя, что сдаётся. Потому что доверять людям очень хочется.
— Я сам себя ненавижу, — словно в бреду, шепчет он, сжимая её ладони в своих руках.
— Чимин…
— И ты меня ненавидишь, — не вопрос, а вполне себе утверждение. — Давай будем дружить против меня вместе, — на выдохе и уже тише: — Пожалуйста.