Глава 35
Так, Настя, спокойно. Возьми себя в руки.
Стараюсь вернуть самообладание, но не могу. Я ко многому привыкла за эти годы — и к походам за покупками с тройной коляской, и к купанию всех троих одновременно, и к противостоянию в песочнице. Но к одному привыкнуть так и не смогла — к детским болезням.
В самом начале, когда мои дети только появились на свет, я умирала от страха, столкнувшись с той или иной болячкой. Будь то ветрянка с осложнениями или банальная простуда, не важно, я так и не научилась относиться к этому спокойно. До сих пор, стоит детям заболеть, я по-прежнему впадаю в панику и чувствую себя бессильной перед любой температурой, выше тридцати семи.
Сегодняшний случай не стал исключением. Я лихорадочно мечусь по квартире в поисках сумки, попутно роняя то телефон, то расческу, то уже найденную сумку.
Кое как застегиваю босоножки и выбегаю из дома, но на полпути вспоминаю, что машина еще на штрафплощадке. Набираю Тагаева и как только слышу его голос, выпаливаю на ходу:
— Артур, скорее, быстрее, мне нужна машина, срочно, пожалуйста...
— Настя, что случилось, почему ты кричишь? — слышу его спокойный голос, и не могу сдержать слезы. Начинаю всхлипывать прямо в трубку, и голос в динамике мгновенно меняет тон.
— Настя, Настюша, милая, ты что, плачешь? — Тагаеву передается моя нервозность, он тоже почти кричит. — Ты где?
— Нужно ехать в садик за детьми, у них температура, — я уже реву навзрыд, вытирая слезы. Плевать, что иду по улице, и на меня оборачиваются прохожие. Мои дети заболели, и я схожу с ума, когда об этом думаю. — Я так боюсь...
— Стой, где стоишь, — говорит мне твердо голос Тагаева из трубки, — и перестань плакать, слышишь? Я уже еду, Настя, буду через пять минут.
— Хорошо, — говорю трубке, — я тебя жду.
Набираю нашего семейного врача — благо, за все время она успела привыкнуть к моей фобии.
— Какая у них температура? — сразу интересуется та. — Горло смотрела?
— Я еще не доехала, ничего не знаю. Медсестра сказала, что у них температура, и я сразу сорвалась с места.
— Значит, как доедешь, позвонишь. У меня прием до шести вечера, успеете.
Всегда поражалась хладнокровию докторов, особенно когда это касается детей. Поражалась и восхищалась. Если бы все были такие дерганные как я, то бедные родители впадали бы в истерику при каждом детском чихе. А присутствие спокойного уравновешенного человека всегда действует успокаивающе даже на таких паникерш как я.
Не успеваю спрятать в сумку телефон, как во двор заворачивает машина Тагаева. Бросаюсь к нему, он выскакивает и хватает меня в охапку.
— Успокойся, милая, я перезвонил в сад и поговорил с медсестрой. У них была температура тридцать восемь и две, им дали жаропонижающее. Поехали, я уже договорился с клиникой.
— Я тоже договорилась, — мне не хочется от него отрываться, так спокойно в его объятиях, — наш семейный доктор нас ждет.
Артур усаживает меня в машину, сам садится за руль, и мы по дороге спорим, куда лучше отвезти детей. Он утверждает, что в его клинике лучшие врачи, а я доказываю, что лучше ехать к доктору, который наблюдает детей с самого рождения.
Разговор на удивление отвлекает, и я очень благодарна Тагаеву. Будь я сама, накрутила бы себя до истерики, и даже Стефка не помогла бы. По уровню переживательности за детей мне до тетки было как до Луны.
В итоге Артур соглашается с моими доводами, и мы останавливаемся у ворот детского сада. Определенно, Артур был прав, когда выбрал квартиру вблизи офиса и сада — на мое ожидание и дорогу ушло от силы пятнадцать минут.
Бегом бегу в кабинет медсестры, и когда вижу покрасневшие детские глаза, волнение снова возвращается. Подхватываю на руки сразу двоих, но меня осторожно обнимают за плечи руки Артура.
— Дай их мне, Настюша. Подожди здесь с Дианкой, я за вами вернусь.
Рассеянно оглядываюсь и сажусь на стул возле дочки. Слушаю подробный отчет медсестры — после обеда дети легли спать, а когда проснулись, пожаловались на боли в горле, все трое. Им померили температуру, дали жаропонижающее и позвонили мне.
— Они или перегрелись, или перекупались, — говорит медсестра, и я согласно киваю. — Ну это же дети, Анастасия Андреевна, не переживайте вы так. Не в первый раз и не в последний, лишь бы воспаления легких не было.
Артур возвращается за нами с Ди, и мы едем на прием к семейному доктору. У всех троих покрасневшее горло, у Давида заложенный нос. Наверное, в самом деле вчера перекупались. Артур выглядит растерянным и виноватым, мне даже становится его жаль.
— Ты все время ругалась, что мы не вылезаем из бассейна, — покаянно говорит он, когда мы выходим через карантинный выход, — а я тебя не слушал.
— Мне тоже хотелось, чтобы вы дольше поплавали, — говорю примирительно. — Нам на острове просто повезло, что они не заболели.
— Теперь ты меня успокаиваешь? — усмехается Артур, и я шокировано замолкаю. А ведь он прав. Или скорее, мы по очереди успокаиваем друг друга, и от этой мысли становится еще легче.
Артур привозит нас домой, а сам идет в аптеку. Я пока умываю детей, укладываю их в кровати и делаю сладкий чай с лимоном. А когда возвращается Артур, начинается мой привычный треш.
Тридэшки терпеть не могут лечиться. Давид не любит мыть нос, Дианка не переносит спреи для горла, а Данилу не нравятся таблетки от кашля. И каждая лечебная процедура стоит мне километры вымотанных нервов.
Артур смотрит на мои попытки напоить всех чаем, вымыть носы и заставить прополоскать горло, пока дети капризничают и прячутся друг за другом. Потом подходит и решительно берет меня за талию.
— Милая, а для меня там найдется чашка чая с лимоном? Что-то мне нехорошо, я, наверное, тоже перекупался, — и когда я делаю круглые глаза, выталкивает меня из детской. А сам поворачивается к детям. — Есть желающие помыть мне нос?
Еще некоторое время стою под дверью и слушаю, как Тагаевы лечат друг друга: сначала дети отца, потом отец детей. Дианка порывается померить ему температуру, и Артур на все соглашается. Температура, к счастью, у всех троих снижается, и дети даже просят сварить им манную кашу. Пока я готовлю ужин, Артур ведет их в душ, потому что у всех пижамки мокрые от пота.
После ужина процедуры повторяются, и я поражаюсь, откуда у мужчины, у которого так мало опыта в общении с детьми, столько терпения. Дианка капризничает больше всех, и я подключаюсь к укладыванию тридэшек.
Наконец, они засыпают, а мы с Артуром еще некоторое время стоим и смотрим на своих детей. Я вслушиваюсь в мерное сопение любимых носиков, и напряжение, связывавшее все внутри в тугой узел, начинает отпускать.
Глазами показываю Тагаеву на дверь, мы тихонько выходим из детской. Он аккуратно прикрывает дверь, а я смотрю на его напряженное лицо — такое же как у меня, видно, он тоже прислушивается к детскому дыханию — и меня затапливает волной признательности к этому мужчине.
Он здесь, со мной, теперь мне есть с кем разделить заботы и переживания. Его поддержка оказывается такой сильной и действенной, что впервые я не чувствую себя одинокой.
Подхожу и сама его обнимаю за талию.
— Спасибо тебе, — шепчу, старательно отводя взгляд от твердого пресса, — я так испугалась, Артур. А с тобой нестрашно.
— Тебе не за что меня благодарить, Настя, — его голос становится сиплым, он прокашливается, — я весь вечер чувствую себя полным отстоем, когда думаю о том, как ты справлялась с ними без меня.
— Мне так тебя не хватало раньше, когда они болели., — стараюсь не разреветься, но слезы уже текут по щекам.
Это стресс так сказывается. Представляю, как жалко выгляжу, и хочу отстраниться, но меня обхватывают мускулистые руки и притягивают к такой же мускулистой груди.
— Прости меня, если можешь, моя милая девочка, — шепчет Артур, и я больше не хочу сопротивляться. Утыкаюсь лбом ему в грудь и реву.
Он гладит меня по голове, точно так же как нашу дочку, вытирает мокрые щеки и заглядывает в глаза.
— Настюш, там случайно не осталось каши? Я как зверь голодный.
Мы пробираемся на кухню, Артур набрасывается на остатки манной каши, а я делаю ему трехэтажный сэндвич из всего, что нахожу в холодильнике. Завариваю чай и нам и детям, вдруг они ночью захотят пить.
— Я отклеила твои туфли, — хвастаюсь Тагаеву, — и даже очистила их от клея.
— Зачем? — удивляется он. — Я же сказал, у меня в доме полно обуви.
— А что им, посреди коридора стоять? — смотрю удивленно, и Артур смеется, закрываясь руками и привалившись к стенке. А потом тянет меня на себя.
— Как я прожил без тебя так долго, скажи? — я почти лежу на нем, он вдавливает мои бедра в свои, и у меня на теле волоски становятся дыбом. — Ты же такая...
— Какая? — шепчу в ответ, и он ловит губами мои губы.
— Красивая...
— Неправда. У меня нос крючком. И глаза... в разные стороны...
Договорить не получается. Да что там, у меня даже дышать не получается. Долгий, глубокий поцелуй выбивает из легких весь воздух, но Артур и не думает останавливаться.
И я не хочу. Потому что люблю его, все это время любила. Слишком много его было во мне, еще больше его со мной осталось. Я не смогла забыть мужчину, от которого у меня трое детей, и не смогла его разлюбить, потому что очень сильно люблю их. Своих Тагаевых.
Артур, не разрывая поцелуя, поднимает меня на руки и несет в свою спальню, а я еще крепче обхватываю его шею.
* * *
Артур что-то шепчет и целует в висок, но я не могу проснуться. Глаза не открываются, сил нет даже на то, чтобы пошевелиться.
Он сам виноват, после такой ночи удивительно, что я смогла продышаться. Смогу ли я встать и удержаться на ногах, вот где интрига. А как умудрился встать Тагаев, для меня вообще загадка. И это, по его словам, он был уставший и не в форме...
Страшно представить, что меня ждет, когда Артур выспится и отдохнет. Улыбаюсь сквозь сон и сладко потягиваюсь. Скорее бы узнать...
— Дети спят, и ты спи, любимая, — звучит неожиданно ясно, а потом звуки исчезают, и я снова проваливаюсь в сон.
Будят меня детские голоса.
— Мама, почему ты спишь в папиной комнате? — спрашивают сыновья, окружив мою кровать.
— А где папа? — спрашивает Дианка.
— Что? Где? — спросонья поднимаю голову. — Горло болит? Температура есть?
Они отрицательно качают головами, и я падаю обратно.
— Я еще немного посплю... полчасика... Не знаю я, где ваш папа... Замучили мы его, сбежал наверное...
Особенно я! Перед глазами всплывают картины, как я ночью мучила Тагаева, и я с наслаждением погружаюсь в сладкий утренний сон.