12
Аксинья отстряпалась рано, загребла жар, закутала трубу и, перемыв
посуду, выглянула в оконце, глядевшее на баз. Степан стоял возле слег,
сложенных костром у плетня к мелеховскому базу. В уголке твердых губ его
висела потухшая цигарка; он выбирал из костра подходящую соху. Левый угол
сарая завалился, надо было поставить две прочные сохи и прикрыть
оставшимся камышом.
С утра на верхушках Аксиньиных скул - румянец, в молодом блеске глаза.
Не укрылась перемена от Степана; завтракая, спросил:
- Ты чего?
- А чего я? - Аксинья вспыхнула.
- Блестишь, будто постным маслом намазанная.
- От печи жарко... в голову кинулось. - И, отвернувшись, глазами
воровато шмыгнула в окно: не идет ли Мишки Кошевого сестра?
Та пришла только перед сумерками. Вымученная ожиданием, Аксинья
встрепенулась:
- Ты ко мне, Машутка?
- Выдь на-час.
Степан перед осколком зеркала, вмазанного в выбеленную грудину печи,
зачесывал чуб, гладил куцей расческой из бычачьего рога каштановые усы.
Аксинья опасливо глянула в сторону мужа:
- Ты, никак, куда-то собираешься?
Степан ответил не сразу, положил расческу в карман шаровар, взял из
печурки колоду карт и кисет.
- К Аникушке пойду, посижу трошки.
- И когда ты находишься? Искоренили карты: что ни ночь, то им игра. До
кочетов просиживают.
- Но, будя, слыхали.
- Опять в очко будешь играть?
- Отвяжись, Аксютка. Вон человек ждет, иди.
Аксинья боком вышла в сенцы. У входа встретила ее улыбкой румяная, в
засеве веснушек, Машутка.
- Пришел ить Гришка.
- Ну?
- Пересказывал, чтоб, как затемнеет, шла к нам.
Аксинья, хватая Машуткины руки, теснила ее к двери.
- Тише, тише, любушка. Что ж он, Маша? Может, ишо чего велел сказать?
- Гутарит, чтоб забрала свое, что унесешь.
Аксинья, вся в огне и дрожи, вертела головой, поглядывая на двери,
переступая с ноги на ногу.
- Господи, как же я?.. А?.. Так-то скорочко... Ну, что я? Погоди, скажи
ему, что я скоро... А где он меня перевстренет?
- Заходи в хату.
- Ох, нет!..
- Ну, ничего, я скажу ему, он выйдет.
Степан надел сюртук, тянулся к висячей лампе, прикуривая.
- Чего она прибегала? - спросил между двумя затяжками.
- Кто?
- Да Машка Кошевых.
- А, это она по своему делу... юбку просила скроить.
Сдувая с цигарки черные хлопья пепла, Степан пошел к двери...
- Ты ложись, не жди!
- Ну-но.
Аксинья припала к замороженному окну, опустилась перед лавкой на
колени. По стежке, протоптанной к калитке, заскрипели шаги уходящего
Степана. Ветром схватило искорку цигарки и донесло до окна. В оттаявший
кружок стекла Аксинья на минуту увидела при свете пламенеющей цигарки
полукруг придавившей хрящеватое ухо папахи, смуглую щеку.
В большой шалевый платок лихорадочно кидала из сундука юбки, кофточки,
полушалки - девичье свое приданое, - задыхаясь, с растерянными глазами, в
последний раз прошлась по кухне и, загасив огонь, выбежала на крыльцо. Из
мелеховского дома кто-то вышел на баз проведать скотину. Аксинья
дождалась, пока заглохли шаги, накинула на дверной пробой цепку и,
прижимая узел, побежала к Дону. Из-под пухового платка выбились пряди
волос, щекотали щеки. Дошла задами до двора Кошевых - обессилела, с трудом
переставляла зачугуневшие ноги. Григорий ждал ее у ворот. Принял узел и
молча первым пошел в степь.
За гумном Аксинья, замедляя шаги, тронула Григория за рукав:
- Погоди чудок.
- Чего годить? Месяц взойдет не скоро, надо поспешать.
- Погоди, Гриша. - Аксинья, сгорбившись, стала.
- Ты чего? - Григорий наклонился к ней.
- Так... живот чтой-то. Чижелое нады подняла. - Облизывая спекшиеся
губы, жмурясь от боли до огненных брызг в глазах, Аксинья схватилась за
живот. Постояла немного, согнутая и жалкая, и, заправляя под платок пряди
волос, тронулась.
- Ну все, пойдем!
- Ты и не спросишь, куда я тебя веду... Может, до первого яра, а там
спихну? - улыбнулся в темноту Григорий.
- Все одно уж мне. Доигралась. - Голос Аксиньи звякнул невеселым
смехом...
Степан в эту ночь вернулся, как всегда, в полночь. Зашел в конюшню,
кинул в ясли наметанное конем под ноги сено, снял недоуздок и поднялся на
крыльцо. "Должно, ушла на посиделки", - подумал, скидывая с пробоя цепку.
Вошел в кухню, плотно притворил дверь, зажег спичку. Был он в выигрыше
(играли на спички), оттого мирен и сонлив. Засветил огонь и, не
догадываясь о причине, оглядел в беспорядке разбросанные по кухне вещи.
Слегка удивленный, прошел в горницу. Темной пастью чернел раскрытый
сундук, на полу лежала старенькая, забытая впопыхах женина кофтенка.
Степан рванул с плеч полушубок, кинулся в кухню за огнем. Оглядел горницу
- понял. Швырком кинул лампу, не отдавая себе ясного отчета в том, что
делает, рванул со стены шашку, сжал эфес до черных отеков в пальцах, -
подняв на конце шашки голубенькую, в палевых цветочках, позабытую
Аксиньину кофтенку, подкинул ее кверху и на лету, коротким взмахом,
разрубил пополам.
Посеревший, дикий, в волчьей своей тоске, подкидывал к потолку
голубенькие искромсанные шматочки; повизгивающая отточенная сталь
разрубала их на лету.
Потом, оборвав темляк, кинул шашку в угол, ушел в кухню и сел за стол.
Избочив голову, долго гладил дрожащими железными пальцами невымытую крышку
стола.