13
Операция по захвату города началась рано утром. Пехотные части, имея на
флангах и в резерве кавалерию, должны были повести наступление от леса с
рассветом. Где-то произошла путаница: два полка пехоты не пришли вовремя;
211-й стрелковый полк получил распоряжение переброситься на левый фланг;
во время обходного движения, предпринятого другим полком, его обстреляла
своя же батарея; творилось несуразное, губительная путаница коверкала
планы, и наступление грозило окончиться если не разгромом наступающих, то,
во всяком случае, неудачей. Пока перетасовывалась пехота и выручали
артиллеристы упряжки и орудия, по чьему-то распоряжению направленные ночью
в болото, 11-я дивизия пошла в наступление. Лесистая и болотистая
местность не позволяла атаковать противника широким фронтом, на некоторых
участках эскадронам нашей кавалерии приходилось идти в атаку повзводно.
Четвертая и пятая сотни 12-го полка были отведены в резерв, остальные уже
втянулись в волну наступления, и до оставшихся донесло через четверть часа
гул и трясучий рвущийся вой:
- "Ррр-а-а-а-а - р-а-а-а-а - ррр-а-а-а!.."
- Тронулись наши!
- Пошли.
- Пулемет-то частит.
- Наших, должно, выкашивает...
- Замолчали, а?
- Добираются, значит.
- Зараз и мы любовнику потянем, - отрывочно переговаривались казаки.
Сотни стояли на лесной поляне. Крутые сосны жали глаз. Мимо, чуть не на
рысях, прошла рота солдат. Молодецки затянутый фельдфебель приотстал;
пропуская последние ряды, крикнул хрипато:
- Не мни ряды!
Рота протопотала, звякая манерками, и скрылась за ольховой зарослью.
Совсем издалека, из-за лесистого увала, удаляясь, опять приплыл
ослабевший перекатистый крик: "Ра-аа - а-урр-ррра-а-а!.. Аа-а!.." - и
сразу, как обрезанный, крик смолк. Густая, нудная нависла тишина.
- Вот когда добрались!
- Ломают один одного... Секутся!
Все напряженно вслушивались, но тишина стояла непроницаемая. На правом
фланге громила наступающих австрийская артиллерия и частой строчкой
прошивали слух пулеметы.
Мелехов Григорий оглядывал взвод. Казаки нервничали, кони беспокоились,
будто овод жалил. Чубатый, повесив на луку фуражку, вытирал сизую потную
лысину, рядом с Григорием жадно напивался махорочным дымом Мишка Кошевой.
Все предметы вокруг были отчетливо и преувеличенно реальны, - так бывает,
когда не спишь всю ночь.
Сотни простояли в резерве часа три. Стрельба утихала и нарастала с
новой силой. Над ними прострекотал и дал несколько кругов чей-то аэроплан.
Он кружился на недоступной высоте и полетел на восток, забирая все выше;
под ним в голубом плесе вспыхнули молочные дымки шрапнельных разрывов:
били из зенитки.
Резерв ввели в дело к полудню. Уже искурен был весь запас махорки и
люди изныли в ожидании, когда прискакал ординарец-гусар. Сейчас же
командир четвертой сотни вывел сотню на просеку и повел куда-то в сторону.
(Григорию казалось, что едут они назад.) Минут двадцать ехали по чаще,
смяв построение. К ним все ближе подползали звуки боя; где-то неподалеку,
сзади, беглым огнем садила батарея; над ними с клекотом и скрежетом,
одолевая сопротивление воздуха, проносились снаряды. Сотня, расчлененная
блужданием по лесу, в беспорядке высыпала на чистое. В полуверсте от них
на опушке венгерские гусары рубили прислугу русской батареи.
- Сотня, стройся!
Не успели разомкнуть строй:
- Сотня, шашки вон, в атаку марш-э-марш!
Голубой ливень клинков. Сотня, увеличивая рысь, перешла в намет.
Возле запряжки крайнего орудия суетилось человек шесть венгерских
гусар. Один из них тянул под уздцы взноровившихся лошадей; второй бил их
палашом, остальные, спешенные, пытались стронуть орудие, помогали,
вцепившись в спины колес. В стороне на куцехвостой шоколадной масти
кобылице гарцевал офицер. Он отдавал приказание. Венгерцы увидели казаков
и, бросив оружие, поскакали.
"Вот так, вот так, вот так!" - мысленно отсчитывал Григорий конские
броски. Нога его на секунду потеряла стремя, и он, чувствуя свое
неустойчивое положение в седле, ловил стремя с внутренним страхом;
свесившись, поймал, вдел носок и, подняв глаза, увидел орудийную запряжку
шестерней, на передней - обнявшего руками конскую шею зарубленного
ездового, в заплавленной кровью и мозгами рубахе. Копыта коня опустились
на хрустнувшее под ними тело убитого номерного. Возле опрокинутого
зарядного ящика лежало еще двое, третий навзничь распластался на лафете.
Опередив Григория, скакал Силантьев. Его почти в упор застрелил венгерский
офицер на куцехвостой кобылице. Подпрыгнув на седле, Силантьев падал,
ловил, обнимал руками голубую даль... Григорий дернул поводья, норовя
зайти с подручной стороны, чтобы удобней было рубить; офицер, заметив его
маневр, выстрелил из-под руки. Он расстрелял в Григория револьверную
обойму и выхватил палаш. Три сокрушительных удара он, как видно искусный
фехтовальщик, отразил играючи. Григорий, кривя рот, настиг его в четвертый
раз, привстал на стременах (лошади их скакали почти рядом, и Григорий
видел пепельно-серую, тугую, бритую щеку венгерца и номерную нашивку на
воротнике мундира), он обманул бдительность венгерца ложным взмахом и,
изменив направление удара, пырнул концом шашки, второй удар нанес в шею,
где кончается позвоночный столб. Венгерец, роняя руку с палашом и поводья,
выпрямился, выгнул грудь, как от укуса, слег на луку седла. Чувствуя
чудовищное облегчение, Григорий рубанул его по голове. Он видел, как шашка
по стоки въелась в кость выше уха.
Страшный удар в голову сзади вырвал у Григория сознание. Он ощутил во
рту горячий рассол крови и понял, что падает, - откуда-то сбоку, кружась,
стремительно неслась на него одетая жнивьем земля.
Жесткий толчок при падении на секунду вернул его к действительности. Он
открыл глаза; омывая, их залила кровь. Топот возле уха и тяжкий дух
лошади: "хап, хап, хап!" В последний раз открыл Григорий глаза, увидел
раздутые розовые ноздри лошади, чей-то пронизавший стремя сапог. "Все", -
змейкой скользнула облегчающая мысль. Гул и черная пустота.