18
Выметываясь из русла, разбивается жизнь на множество рукавов. Трудно предопределить, по какому устремит она свой вероломный и лукавый ход. Там, где нынче мельчает жизнь, как речка на перекате, мельчает настолько, что видно поганенькую ее россыпь, - завтра идет она полноводная, богатая... Как-то внезапно созрело у Натальи решение сходить в Ягодное к Аксинье - вымолить, упросить ее вернуть Григория. Ей почему-то казалось, что от Аксиньи зависит все, и упроси она ее - снова вернется Григорий и былое счастье. Она не задумывалась над тем, осуществимо ли это и как примет Аксинья ее странную просьбу. Толкаемая подсознательным чувством, она стремилась скорей претворить внезапное свое решение в жизнь. На исходе месяца Мелеховы получили от Григория письмо. После поклонов отцу и матери он слал поклон и нижайшее почтение Наталье Мироновне. Какая бы неведомая причина ни побудила его на это, но для Натальи это было толчком: в первое же воскресенье она собралась идти в Ягодное. - Куда ты, Наташа? - спросила Дуняшка, глядя, как Наталья перед осколком зеркала внимательно и строго рассматривает свое лицо. - Своих пойду проведаю, - солгала та и покраснела, впервые поняв, что идет на великое унижение, на большую нравственную пытку. - Ты, Наталья, хоть бы сроду раз со мной на игрища пошла, - охорашиваясь, попросила Дарья. - Пойдешь, что ли, вечером? - Не знаю, навряд. - Эх ты, черничка! [черничка - здесь: монашенка] Только и нашего, пока мужьев нету, - озорничала, подмигивая, Дарья и, гибкая, переламывалась надвое, рассматривала перед зеркалом расшивной подол новой бледно-голубой юбки. Со времени отъезда Петра Дарья резко изменилась: отсутствие мужа заметно отзывалось на ней. Некое беспокойство сквозило в ее глазах, движениях, походке. Она тщательнее наряжалась по воскресеньям, с игрищ приходила поздно, злая, темнея зрачками, жаловалась Наталье: - Беда, ей-богу!.. Забрали казаков подходящих, остались в хуторе одни ребята да старики. - Тебе-то чего? - Как так чего? - дивилась та. - На игрищах не с кем и побаловаться. Хучь бы на мельницу припало одной ехать, а то с свекром дюже не разойдешься... Она с циничной откровенностью расспрашивала Наталью: - Как же ты, милушка, без казака так долго терпишь? - Будет тебе, бессовестная! - Наталья обливалась густым румянцем. - И не хочется тебе? - А тебе, видно, хочется? - Хочется, бабонька! - хохотала Дарья, розовея и дрожа крутыми дугами бровей. - Чего уж грех таить... Я б сейчас и старика какого-нибудь раскачала, ей-богу! Ты вздумай, ить два месяца, как Петра нету. - Ты, Дарья, беды наживешь... - Будя тебе, почетная старушка! Знаем мы таких тихонюшек. Ты, небось, не признаешься. - Мне и признаваться не в чем. Дарья смешливо косилась на нее, кусая губы мелкими злыми зубами, рассказывала: - Надысь на игрищах подсел ко мне Тимошка Маныцков, атаманов сынок. Сидит потный весь. Вижу, боится начинать... Потом руку мне потихоньку под мышки провздел, а рука дрожит. Я притерпелась, молчу, а самою злость берет, хучь бы парень-то был, а то так... сопля! Ему годов шешнадцать, не больше, - видишь, каких забирает... Молчу, сижу, он лапал, лапал и шепчет: "Пойдем к нам на гумно!.." Эх, как я его!.. Дарья весело хохотала, на лице ее трепетали брови, брызжущий смех лучили прищуренные глаза. - Уж я его и выбанила! Как вскочу: "Ах ты, такой-сякой! Щенчишка желторотый! Да ты могешь мне такое вякать? Ты давно перестал по ночам под себя мочиться?" Уж я ему и прочитала! С Натальей у них установились отношения простые и дружественные. Та неприязнь, которую вначале питала Дарья к младшей снохе, стерлась, и бабы, разные по характерам, во всем не похожие одна на другую, сошлись, жили ладно. Наталья оделась и пошла из горницы. В сенцах ее догнала Дарья. - Ты не отопрешь нынче дверь? - Я дома у своих, должно, заночую. Дарья, раздумывая, почесала гребешком переносицу, тряхнула головой. - Ну, иди. Не хотела Дуняшку об этом просить, - видно, придется. Наталья сказала Ильиничне о том, что идет к своим, и вышла на улицу. От площади ехали подводы с базара, шли из церкви люди. Наталья прошла два переулка и свернула влево. На гору поднималась спеша. На перевале оглянулась назад: внизу лежал залитый солнечным половодьем хутор, белели выбеленные домики, на покатой крыше мельницы, отражаясь, искрились солнечные лучи, расплавленной рудой блестела жесть.