Часть 7
Ночной город окутал их своей таинственной атмосферой, когда шумная компания направилась к парку на горе. Влажный воздух приятно обволакивал разгоряченные лица, а редкие фонари отбрасывали длинные тени на извилистую тропинку. Дорога до вершины оказалась не из легких — крутые склоны и извилистые дорожки утомили всех, но предвкушение того, что ждало наверху, придавало сил.
По пути они то и дело останавливались, чтобы сделать селфи на фоне ночного города, а Ми Юн даже пыталась снять короткое видео. Хана, как всегда энергичная, подбадривала всех, рассказывая забавные истории из своей жизни, приукрашивая их яркими деталями и заставляя всех хохотать до слез.
Ребята шли плотной группой, не разбиваясь на пары. Их смех эхом отражался от деревьев, а истории лились одна за другой.
Наконец, они достигли вершины. Перед ними открылся потрясающий вид на ночной город — тысячи огней, словно россыпь звезд, раскинулись внизу. Вдалеке виднелись мерцающие окна небоскребов, а внизу, как река света, извивалась главная улица города. Девушки устроились на старой деревянной скамейке, наслаждаясь панорамой, а парни направились к детской площадке, манящей своей таинственностью в темноте.
Е Джун и Сон Хун устроились на скрипучих качелях-лодочках. Прохладный ночной ветерок, поднявшийся с долины, игриво трепал их челки, принося с собой сложный коктейль запахов — сладковатый аромат цветущих где-то внизу лип, свежесть послеполуденного дождя и едва уловимый промышленный шлейф мегаполиса. Несколько минут они просто молча раскачивались, сцепленные общей инерцией, глядя на огненную панораму. Тишина между ними была не неловкой, а насыщенной, полной невысказанного. И вот Е Джун, перестав толкаться ногой о землю, нарушил ее.
— Сон Хун?
— Мм? — друг оторвался от созерцания огней, повернув к нему голову.
— Можно тебя спросить... — голос Е Джуна звучал приглушенно, он будто выбирал слова.
— Мог бы и не спрашивать разрешения, — Сон Хун мягко улыбнулся.
— Ну да, твоя правда, — Е Джун сконцентрировался на своих кроссовках, будто в замысловатом узоре на ботинках был шифр, который ему нужно было срочно разгадать. Он провел носком по выщербленному асфальту. — А ты... серьезен насчет Ми Юн?
Сон Хун опешил, словно его легонько толкнули в плечо. Вопрос прозвучал слишком внезапно и громко в этой тихой ночной идиллии. Он почувствовал, как по щекам разливается горячая волна, предательски выдавая его смущение. Он неуклюже поерзал на качели, отчего та жалобно заскрипела, и сделал вид, что поправляет капюшон худи.
— Чего это ты? — выдавил он, пытаясь придать голосу беззаботности, но вышло сдавленно и скомкано.
— Просто интересно, наверное... — Е Джун пожал плечами, все еще изучая свои кроссовки.
— Н-ну... — Сон Хун замялся, чувствуя, как слова слипаются где-то в горле. Быть до конца честным было страшновато, но врать лучшему другу — еще страшнее. Он глубоко вдохнул ночной воздух. — Думаю, что да... Серьезен.
Е Джун издал короткий, мягкий смешок, больше похожий на выдох. Но Сон Хуну, знавшему, как ему казалось, все его интонации, послышалось, что в этом звуке проскользнула тонкая нотка горечи. Немного успокоив бешеный стук сердца, Сон Хун приподнял голову и пристально посмотрел другу в глаза, стараясь разглядеть в них хоть что-то.
— Ясно. Тогда благословляю тебя, — сказал Е Джун, но его взгляд был устремлен куда-то поверх головы Сон Хуна, в бесконечность ночных огней.
— Все в порядке? — Сон Хун не отводил взгляда. Он давно заметил странности в поведении друга: эти загадочные фразы, брошенные в пространство, долгие задумчивые взгляды в окно, нервное постукивание пальцами по столу. Он волновался за Е Джуна.
— Конечно, — тотчас последовал ответ, слишком быстрый, чтобы быть правдой.
— Что-то я тебе не верю... — Сон Хун покачал головой.
— Говорю же, все нормально. Просто было интересно, и все.
Повисла пауза, наполненная лишь шепотом ветра в листве деревьев за площадкой. Сон Хун собрался с духом, чувствуя, что момент ускользает. Нужно было спросить, иначе он будет потом корить себя.
— Она тебе тоже нравится? — выпалил он, и сразу же почувствовал облегчение и новый приступ тревоги одновременно.
Е Джун резко выпрямился на качелях, словно его ударило током. Его лицо, освещенное отсветами города и луны, исказила гримаса неподдельного, почти комичного удивления. Качели резко дернулись.
— Че? Ни в коем случае! — его голос прозвучал слишком громко и высоко. Он тут же понизил тон, смущенно оглянувшись в сторону девушек. — Она мне, конечно, нравится, но... ну, как сестренка. Ты же знаешь.
— Тогда почему... — не унимался Сон Хун, чувствуя, что стоит на пороге какого-то открытия.
— Слушай, мне правда просто было интересно. Я же твой друг, как-никак, — теперь улыбка Е Джуна выглядела более естественной, растянулась во весь рот. Но в ее глубине, в легкой напряженности вокруг глаз, все равно читалась какая-то затаенная грусть. Словно в жизни парня происходил сложный, болезненный период, о котором он не мог и не хотел говорить. Сон Хун отчаянно надеялся, что ему просто показалось, что это игра ночного света и его собственного воображения.
— Ты всегда можешь со мной поговорить, слышишь? О чем угодно, — тихо, почти шепотом, произнес Сон Хун, глядя другу прямо в глаза, пытаясь донести всю серьезность своих слов.
Е Джун замер на секунду, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли благодарность, то ли паника. А затем он резко соскочил с качелей.
— Ой, да ты такой милашка! — засмеялся он, и его смех снова показался немного форсированным. Он бросился обнимать Сон Хуна, движения его были резкими, порывистыми, словно он пытался этим объятием задавить что-то внутри себя, скрыть какую-то дрожь.
Сон Хун ахнул от неожиданности и начал было отпихиваться, ворча: «Да отстань, дурак!». Но что-то в этом внезапном, почти отчаянном жесте было такое хрупкое и необычное, что он сдался, похлопал друга по спине и расслабился в этих неловких объятиях.
— Ладно, хватит тут киснуть, — Е Джун высвободился первым, отступил на шаг и потрепал Сон Хуна по волосам. — Пойдем к девчонкам. Мне кажется, Ми Юн тебя заждалась, — он подмигнул, и на сей раз его смущение выглядело настоящим, подростково-неловким. Развернувшись, он быстрыми шагами направился к скамейке, но его спина и плечи казались неестественно напряженными, вытянутыми в струнку.
Сон Хун еще некоторое время сидел на неподвижной качели, глядя вслед уходящей тени друга, которая сливалась с другими тенями. В его голове, словно на повторе, крутился их разговор. Облегчение от того, что Е Джун не влюблен в Ми Юн, боролось с новой, еще более непонятной тревогой. Он надеялся, что Е Джун сказал правду, что все его подозрения — всего лишь плод разыгравшегося воображения. Но что-то настораживало. Какая-то ложная нота. Особенно то, как он отводил взгляд в самый важный момент, будто боялся, что Сон Хун прочтет в его глазах какую-то страшную, запретную истину. И эта неизвестность висела в ночном воздухе тяжелым, невысказанным вопросом.
Обсуждение у девушек было настолько жарким, что они, кажется, и не заметили, как темнота окончательно сгустилась. Ми Юн жестикулировала, рассказывая что-то, от чего у Ханы глаза становились круглыми, а она в ответ хватала подругу за руку и взвизгивала: «Не может быть!». Их смех был тем самым звонким, сокровенным девичьим смехом, что разносится далеко в тишине.
Но вот из темноты, словно тени, материализовались фигуры парней. Разговор мгновенно затих, сменившись улыбками и любопытными взглядами. Е Джун подошел к их компактной группе и остановился в шаге от скамейки, создав незримую границу. Он засунул руки в карманы джинс и принял расслабленную, чуть отстраненную позу, будто просто зашел на минутку.
— Место есть, присаживайся! — Хана подвинулась, освобождая заветные сантиметры потертого дерева.
— Да я постою, спасибо, — Е Джун мягко улыбнулся, но его взгляд был где-то далеко. — Ноги затекли после подъема.
В это время Сон Хун, все еще переваривающий странный разговор на качелях, нерешительно топтался на месте. Но тут же рука Ми Юн легким шлепком хлопнула по свободному месту рядом с собой на скамейке.
— Сон Хун, садись сюда! — позвала она, и в ее голосе звучали такие теплые, манящие нотки, что у него внутри все екнуло. Он послушно, почти автоматически, опустился на указанное место. Дерево еще хранило дневное тепло, а от плеча Ми Юн исходил легкий, едва уловимый запах цветочных духов, смешанный с вечерней прохладой.
Хана, чей взгляд за секунду успел скакнуть с задумчивого лица Е Джуна на смущенно улыбающегося Сон Хуна и на сияющие глаза Ми Юн, моментально все поняла. В ее голове, как в детективном романе, сложилась полная картина. Она резко подорвалась с лавочки.
— Ой, смотрите, карусель! — воскликнула она, хватая Е Джуна за рукав кофты. Ее глаза блестели озорными искорками, когда она перевела взгляд на него, а затем многозначительно на только что образовавшуюся парочку. — Е Джун-а, пойдем со мной! Крутануть меня надо, а то одной скучно. Ты же сильный!
Е Джун перевел взгляд с Ханы на Сон Хуна. Тот сидел, чуть склонив голову к Ми Юн, и его улыбка была уже не такой скованной, а более мягкой, настоящей. Потом его взгляд скользнул на их руки, лежавшие на коленях так близко, что мизинцы почти соприкасались. И он все понял. Да, они здесь определенно лишние. Настоящее кино должно было начаться сейчас, для двоих. Мысленно он пожелал другу удачи и почувствовал странную, но такую знакомую тяжесть на душе, но тут же отогнал ее прочь.
— А? Ну... ладно, — он сделал небольшое усилие, чтобы его голос прозвучал бодро. — Погнали!
Он вздохнул, но не тем уставшим вздохом, каким дышали на подъеме, а каким-то смиренным, глубоким. И жестом, полным показного безразличия, махнул рукой в сторону таинственной детской площадки, с которой они только что вернулись.
— Веди. Только не визжи сильно.
Хана, уже побежавшая вперед, обернулась и скорчила ему смешную рожицу, прежде чем скрыться в темноте, оставив у скамейки ту самую, долгожданную тишину для двоих.
Ми Юн и Сон Хун застыли, словно два персонажа, оставшиеся на сцене после того, как все остальные актеры неожиданно ушли. Они с немым, слегка растерянным вопросом в глазах проводили взглядом удаляющиеся спины Ханы и Е Джуна, пока те не растворились в темноте, окутавшей детскую площадку. Звук их шагов быстро сменился скрипом карусели и приглушенным смехом, долетавшим оттуда, словно из другого измерения.
И вот они остались одни. Тишина, прежде заполненная общим гомоном, вдруг стала плотной, осязаемой. Их взгляды, невольно и почти одновременно, встретились. И в этот раз Сон Хун, чьим первым побуждением всегда было смущенно отвести глаза, сжал пальцы в кулаки и сделал над собой невероятное усилие. Он продолжал смотреть. Его взгляд был немного испуганным, но непоколебимым.
Ми Юн же, при всей своей обычной уверенности, на этот раз дрогнула. Ее сердце застучало где-то в горле, учащенно и громко. Она не выдержала этого прямого взгляда Сон Хуна и резко повернула голову в сторону бескрайнего ночного неба, будто ища в созвездиях ответа. Но и небо молчало. Она почувствовала, как по щекам разливается горячая волна, и предательский румянец, видимый даже в этом тусклом свете, залил ее кожу.
«Блять, как же глупо», - мысленно выругалась она.
— Вид тут красивый... — наконец выдохнула она, лишь бы разорвать эту оглушительную, смущающую тишину, которая давила на уши. Ее голос прозвучал чуть хрипло.
— Ну да, недурно, — выдавил из себя Сон Хун, и его собственный голос показался ему писклявым и неестественным. Он тут же прочистил горло.
Тишина снова навалилась на них, еще более тяжелая, чем прежде. Ми Юн прислушалась к тому, что творилось у нее внутри. Хаос. Вибрация. Легкая паника. Сердце бешено колотилось, выбивая неправильный ритм, ладони стали влажными. Сформулировать хотя бы одну простую мысль было невыносимо сложно.
«Неужели это и есть оно?» — пронеслось в голове. — «Та самая симпатия, о которой все пишут в книгах? А что делать дальше? Куда идти? Что говорить?»
Она посмотрела на Сон Хуна краем глаза. Он сидел, напряженный, как струна, и было ясно, что он так же потерян. Спросить его, что делать дальше, — не вариант. Она прекрасно понимала: скорее всего, у него за плечами не было опыта, как и у нее. Они оба были слепыми котятами, забредшими на неизведанную территорию.
Но сидеть так вечно они не могли. Нужно было двигаться. Сделать шаг. Хотя бы крошечный.
Собрав всю свою смелость в кулак, она глубоко вдохнула ночной воздух и повернулась к нему. Ее взгляд был серьезным, почти испуганным.
— Сон Хун, я нравлюсь тебе?
Парня будто ударили током. Он не просто смутился — он мгновенно побагровел. По его шее и щекам разлился густой румянец, и ему показалось, что он вот-вот взорвется от переизбытка чувств, от стыда, от страха и странной эйфории. Мысленно он опешил. Два одинаковых вопроса за один вечер — это было уже сверх его сил. Но он видел, как Ми Юн смотрит на него, как ждет, затаив дыхание. Молчать было нельзя. Нужно было быть смелее. Хотя бы в этот миг.
Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Потом, преодолевая ком в горле, прошептал:
— Да. Ты мне нравишься.
Он сказал это. Эти слова повисли в воздухе между ними, изменив все. Ми Юн почувствовала, как у нее перехватило дыхание.
— А дальше что? — тихо спросила она, сама удивляясь своей смелости.
Сон Хун растерянно пожал плечами, его смущение было почти физически ощутимым.
— Не знаю... — он запинался. — Зависит от твоего отношения к этому...
Девушка снова погрузилась в мысли, но на этот раз уже не в панические, а в сосредоточенные. Если она ему нравится. А он... он, скорее всего, нравится ей. Иначе почему у нее кружится голова, а сердце готово выпрыгнуть из груди? Тогда логический вывод был только один. Единственный, пугающий и невероятно... Желанный?
— Тогда... — она медленно повернулась к нему всем корпусом, снова встречаясь с его алым, смущенным лицом. Уголки ее губ дрогнули в робкой, застенчивой улыбке. — Мы, наверное, можем... попробовать?
— Попробовать? — переспросил он, не понимая.
— Встречаться, — прошептала она, и это слово прозвучало как заклинание, как самый важный договор в их жизни.
Внезапно Сон Хун перестал быть красным. Его смущение куда-то улетучилось, сменившись странным, теплым спокойствием. Он больше не смотрел в сторону, он смотрел прямо на нее, и в его глазах читалось что-то новое, уверенное.
— Да, — просто сказал он. — Давай попробуем.
— Тогда уж позаботься обо мне.
— Обязательно.
Где-то вдалеке карусель скрипела под весом двух взрослых людей, выписывая ленивые круги. Е Джун отталкивался ногой от земли, механически раскачивая конструкцию, но его взгляд снова и снова уплывал через всю площадку туда, к одинокой скамейке на краю обрыва. В темноте фигуры Ми Юн и Сон Хуна были лишь смутными силуэтами, но даже на таком расстоянии читалось все: склоненные друг к другу головы, особая, застывшая напряженность в плечах, та самая невидимая аура, которая окружает двух людей, вдруг оставшихся наедине со всей Вселенной.
Он не видел их лиц, не слышал слов, но эта картина жгла ему глаза. Пальцы сами собой сжали холодный железный поручень карусели так, что кости побелели.
— Похоже... У них там все хорошо? — фраза сорвалась с его губ тихо, больше похожая на выдох, на несформулированную вслух мысль. Он задавал этот вопрос не Хане, вертящейся рядом на ветру, а ночи, звездам и тому странному, сжимающему комку в собственной груди.
Хана, раскачивающаяся на карусели, услышала его. Она не стала сразу отвечать, давая словам повиснуть в воздухе. Потом она притормозила движение, упершись ногой в асфальт, и бесшумно соскользнула с сиденья.
— Неужели ты все еще... — начала она осторожно, голос ее был мягким, без обычной озорной искорки. Она искала слова, которые не ранят.
Е Джун резко дернул головой, словно очнувшись ото сна. Он оборвал ее на полуслове, голос его прозвучал резко, почти сердито, но в этой резкости сквозила защита, попытка отгородиться от правды, которую он и сам боялся признать.
— Нет, уже, наверное, нет... — он выдавил это сквозь зубы, наконец оторвав взгляд от влюбленной пары и уставившись под ноги, где треснутый асфальт тонул во тьме. В его «наверное» была вся гамма непрожитых чувств — и остаточная боль, и горькая привязанность, и попытка убедить в первую очередь самого себя.
Хана не стала настаивать. Она не спросила «что именно нет?», не потребовала объяснений. Она только тихо, с какой-то взрослой, не свойственной ей обычно, печалью и сочувствием вздохнула. Этот вздох был красноречивее любых слов. Она понимала и не лезла ему в душу, не пыталась ковыряться в свежей ране под предлогом утешения. Она просто оставалась рядом, молчаливым союзником в его тихой битве. Сторонний наблюдатель, случайно зашедший на детскую площадку, возможно, и не уловил бы трагедии в этом коротком, обрывочном диалоге. Но для Ханы, давно читавшей его как открытую книгу, не нужно было подробностей. Вся история — неразделенное чувство, горькое «что, если?» и попытка смириться — была написана в напряженной спине Е Джуна, в его потухшем взгляде и в этом одном-единственном, полном боли слове — «наверное».