Глава 3. Безмолвные знаки
Когда я открыла книгу дома, страницы тихо зашелестели. Бумага была тёплой, живой — как будто хранила отпечатки его рук. Пальцы скользнули по краю — и я сразу почувствовала: это не просто текст. Это он: его мысли, его чувства. Заметки карандашом, тонкие, почти неуловимые подчеркивания. На одной из страниц закладка — входной билет в ботанический сад. Прошлогодний. Шестой сонет. На полях подпись его размашистым почерком: «Оно?».
Настолько безрассуден мой порыв,
Порыв безумца, следовать упорно
За той, что впереди летит проворно,
В любовный плен, как я, не угодив, —
Что чем настойчивее мой призыв:
«Оставь ее!» — тем более тлетворна
Слепая страсть, поводьям не покорна,
Тем более желаний конь строптив.
И, вырвав у меня ремянный повод,
Он мчит меня, лишив последней воли,
Туда, где лавр над пропастью царит,
Отведать мне предоставляя повод
Незрелый плод, что прибавляет боли
Скорей, чем раны жгучие целит.
Перечитала трижды.
Эти строки впились в меня, будто время перестало существовать. Как будто не Петрарка написал это семь сотен лет назад, а Он. Сегодня. Для меня.
Все выходные я не могла нормально спать. Читала и перечитывала. От корки до корки. Я ловила Его в межстрочье, в дыхании между словами. Искала в каждом слове Его, Себя, Нас.
На следующем уроке я дождалась, когда опустеет класс. Подошла к его столу — и вернула книгу. Сердце колотилось, как пойманная птица.
Он поднял на меня глаза — спокойно, без ожидания. Как будто и не ждал продолжения. Как будто возвращение книги — обычный ритуал.
Но я не могла просто уйти. Не после шестого сонета. Не после того, как этот стих начал жить во мне.
— Петрарка будто не стареет. Совсем. Такой живой, настоящий. Современный. Даже слишком. — начала я, и голос немного дрогнул. — Особенно шестой сонет.
Он молчал. Лишь лёгкий кивок — как будто соглашался с чем-то, что давно знал. Я смотрела на него, не отводя взгляда.
— Незрелый плод, — произнесла я медленно. — Это ведь о том, чего невозможно дождаться? Невозможно не попробовать. Даже зная, что будет горько. Даже зная, что лучше бы... вовсе не срывать его.
Он чуть усмехнулся, еле заметно. В уголках губ — что-то усталое. Может быть, ирония. Может быть, признание. Но он заговорил. Тихо, не поднимая глаз:
— Ты поняла его лучше, чем я.
Я сжала пальцы, чтобы не сказать слишком много. Но молчание казалось ещё опаснее слов.
— Вы часто его перечитываете. — Моя интонация не была вопросительной.
— Только когда забываюсь — ответил он и тихо закрыл книгу, как будто в ней больше нечего было искать.
Я не ответила. Не сказала ничего, потому что не смогла подобрать нужных слов. Но спустя несколько дней принёс другую книгу. Просто положил на мой стол, не глядя. Словно это была не книга, а письмо. Шекспир.
И снова я погрузилась в причудливые лабиринты его подсознания. Неосознанно концентрируясь на «Ромео и Джульетте» я удивилась, когда дошла до «Бури». Он выбрал для меня именно «Бурю», это стало понятно сразу. Пьеса была испещрена его мыслями настолько, что Шекспировский текст стал неотделим от комментариев Виктора. Они продолжали и дополняли друг друга.
Клятву не забудь.
Своим желаньям воли не давай,
Будь сдержан. И великие обеты
В огне страстей сгорают, как солома.
Заметка на полях: Может ли Фердинанд предать принципы находясь во власти иррационального чувства?
Я не смогла больше наблюдать со стороны. Тонким грифелем автоматического карандаша я выводила на полях: А если для Миранды его принципы — пережиток прошлого? Если настоящее счастье она видит в свободе быть собой, вопреки чужим ожиданиям? В умении слушать себя и свои желания? Ведь огонь не щадит и её тоже.
Я разошлась. Подчеркивала: «я не желаю иметь другого спутника в жизни, кроме вас, и не могу представить себе иной образ, который бы я полюбила больше, чем вас». Иногда писала на полях — одно слово, иногда — вопрос.
Я знала, что вопросы останутся без ответа, но чувствовала, что он их услышит. Что будет читать меня так же, как я — его.
Это была не игра. Или... игра, но не по правилам.
Он приносил новую книгу каждый раз, когда я возвращала ему предыдущую. Каждая — словно прикосновение. Овидий (Счастливы те, кто запретов не знал! Дурные законы сам себе дал человек, и то, что природа прощает, зависть людская клеймит) Пастернак (Предмет нашего обожания тем больше кажется нам жертвою, чем более мы его любим), Бродский (Ты знаешь, с наступленьем темноты пытаюсь я прикидывать на глаз, отсчитывая горе от версты́, пространство, разделяющее нас). Все они говорили между строк: Я слышу тебя. Я отвечаю тебе.
Мы не говорили вслух. Но между нами шёл диалог. Тонкий, настойчивый, неизбежный. Я ловила себя на мысли, что каждое его «послание» было почти дерзким вызовом. Как далеко мы можем зайти, не сказав ни слова? Не перешагнув грань?