2 Глава
Аташинская Елена. Найдена мертвой в собственной гостиной. — разносится вкрадчивый голос Ковлейского, следователя Третьего отделения канцелярии. Николай смотрит на белый труп убитой девушки с красивыми кудрями, и пространство вокруг начинает дробиться. К горлу предательски подкатывает ком, и Гоголь старается абстрагироваться от осознания того, что в нескольких шагах от него лежит тело покойной с начинающими проявляться трупными пятнами. — Убитая частично подверглась воздействию огня в области правой руки. На шее имеются следы удушья. — Ковлейский делает небольшую паузу, а после добавляет, — Хороший пеньюарчик, французский. Этого писать не надо. — Николаю кажется, будто при всем желании он не смог бы вывести ни слова, потому прикрывает глаза, пытаясь прийти в себя, и через мгновение открывает. — Николай Васильевич, давайте уже, пишите скорее, у меня на ужин жена гуся купила. Знаете, что будет, если опоздаю? Дети мне один ключ оставят. — писарь вздыхает, подавляя тошноту и торопливо берет перо в руки, — Пишите.
-Извините. — сдавленно бормочет юноша, скорее из вежливости, нежели из чистого чувства раскаяния.
— Пишите. — продолжает гнуть свою линию мужчина, и Гоголю ничего не остается, кроме как слушаться чужого приказа.
Скрип пера прерывает бодро вошедший в помещение мужчина средних лет. Николай снова отвлекается от работы, замирая на своем месте. Незнакомец аристократично красив и непроизвольно притягивает взгляд: на нем новомодные очки с прямоугольными синими стеклами, бордовый шарф, повязанный вокруг шеи, заграничное пальто, винного оттенка жилет, белоснежная рубашка, черные брюки и изящная трость. Гоголь глупо любуется мужчиной некоторое время, очарованный исходящей от него энергетикой.
— Яков Петрович! — здоровается Ковлейский, и Николай машинально отпечатывает это имя в своей памяти. Оно знакомо ему, читал упоминания в газетах. Гоголь настолько теряется, что забывает, где он и для чего тут находится. Николай сглатывает, наблюдая за Гуро, который буквально излучает собой самоуверенность.
-Как идет, господин Ковлейский? — спрашивает мужчина, и Гоголь отчего-то краснеет — благо никто этого не заметил. Голос у Якова бархатный и приятный, похожий на дорогую одежду, которую он носит. Николай мысленно одергивает себя, пытаясь вспомнить, что говорил следователь, но в голове становится пусто, и логическая цепочка никак не хочет выстраиваться.
— Прекрасно, Яков Петрович! — отвечает Ковлейский, Николай даже не поворачивается в его сторону.
Гоголь все еще смотрит на Якова, а затем на глаза попадается убитая девушка с перевязанными глазами, в легком платье ромашкового цвета, и перо само скользит по бумаге, уже не подчиняясь писарю. Голова с темными волосами запрокидывается, и перед глазами всплывают отрывочные кадры убийства: процесс удушения, кудри и крест, а Гоголь все бьется и бьется в припадке, после чего в изнеможении падает на пол. Яков с удивлением смотрит на юношу, переводит многозначительный взгляд на Ковлейского, а после снова возвращается к Николаю. Мужчина подходит ближе, постукивая тростью, и этот стук эхом отдается в ушах Гоголя.
Он опирается корпусом на трость и с интересом подается вперед. Брюнет с трудом разлепляет васильковые глаза, когда до него доносится:
— Николай Васильевич, ну что с Вами? Опять? Полюбуйтесь, Яков Петрович, у нашего Гоголя снова припадки! — Николай судорожно поднимается с пола, цепляясь за написанные бумаги. Излишнее внимание к себе смущает, особенно когда ты показываешь себя странным и больным едва знакомым людям. Стыд неприятно растекается по лицу, и Гоголь чувствует жгучую ненависть к самому себе. Он поднимается на колени и взволнованно смотрит на мужчину снизу вверх, будто стоит перед иконой.
— Гоголь? — переспрашивает Яков.
— Гоголь. — мгновенно отвечает Ковлейский.
— Извините, — полузадушенно шепчет Николай, но его никто не слышит. В какой-то момент он становится способен исключительно на извинения, и от этого щупальца в голове сжимают его мозг сильнее. Отвратительно никчёмный, ужасающе жалкий.
Это что, фамилия такая? — интересуется Гуро, устремляя взгляд своих совершенно черных глаз на Николая. Писарь снова теряется, не ожидая, что к нему вообще обратятся.
— Гоголь. Яновский. Николай. — отрывочно выталкивает из себя юноша, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли воедино. Он так и стоит на коленях перед Яковом, даже не думая подниматься. Мужчина усмехается и хмыкает.
— У меня приятель был по фамилии Яичница, — усмешка превращается в дружелюбную улыбку, и небольшая доля груза падает с плечей Николая. Гуро театрально разворачивается на каблуках и подходит к камину.
— Вы писарь?
— Да. — мгновенно отвечает брюнет, склоняясь над раскиданными бумагами. Николай не помнит, что написал, и совершенно не горит желанием показывать кому-то заметки, набросанные в бредовом состоянии.
— А я говорил: либо пусть лечится, либо не ставьте меня с ним на одни выезды. Я говорил! — опаляющий стыд снова охватывает Гоголя, когда Ковлейский по какой-то причине начинает оправдываться перед Гуро. Их диалог тонет в самоуничижительных мыслях Николая: в голове крутится лишь презрительное: «Позор», потому Гоголь, будто под толщей воды, не слышит ничего вокруг. Юноша комкает в пальцах исписанные бумаги, хмурится и стеклянным взглядом смотрит вниз. Отчаянно хочется доказать, что он чего-то стоит, оказаться полезным, заставить к себе прислушаться, поэтому Николай неожиданно выдает:
— Он знал ее.
Мужчины отвлекаются от разговора, обращая внимание на писаря: Ковлейский — с раздражением, Яков — заинтересованно.
— Простите? — следователь выпрямляется и бесстыже сверлит своими черными обсидианами Николая. Гоголь ужасно смущается, но не смеет отвести от того глаз — слишком притягивает.
— У-убийца хорошо знал ее, они были близки. — юноша отвечает с запинками, неловко сбиваясь, и Гуро это забавляет, однако он этого не показывает.
— Вот, опять началось. Господин писарь, Вы все записали, вот и хорошо. — Ковлейский бесцеремонно врывается, и Якову хочется попросить его замолчать, потому что выказывать такое неуважение по отношению к молодому человеку с припадками — некультурно. Но Гуро, несмотря на нелестное высказывание Ковлейского, все равно довольно ухмыляется, когда смотрит на Николая.
— Вы позволите? — спрашивает следователь, протягивая руку для того, чтобы взять у Гоголя его записи. Николай стыдливо глядит на смятую бумагу, более не смея поднять взгляда, а после, заметно дрожа, повинуется.
— Вулкан, крест, барашек, — читает мужчина написанное, а после легко смеется, явно позабавленный, — А что это?
— Не знаю… Оно… Оно само написалось. — Гоголь готов провалиться сквозь землю, потому что он снова выставляет себя полнейшим дураком. Усмешка Гуро становится еще шире.
— Само? — переспрашивает Яков, — Вулкан, крест, барашек. Вам это ни о чем не говорит, господин Ковлейский? — на удивление, лысеющий мужчина отвечает утвердительно.
— Вулкан. Это ее лошадь.
Николай снова осмеливается взглянуть на Якова, поскольку теперь написанный Гоголем абсурд приобретает новый смысл.
кучер у нее есть?
Это было первое дело, которое они раскрыли с Гуро. И, к сожалению или к счастью, не последнее.