7 Глава
-Николай Васильевич! Николай Васильевич! — слышится знакомый голос сквозь липкое забытье, и Гоголь сдавленно хрипит, пытаясь понять, где он. Голова жалобно гудит, и юноша морщится, когда пытается продрать глаза — солнечный свет тут же нещадно по ним ударяет, и Николай напрасно прикрывает лицо рукой. В этот момент Яков подходит ближе, нависая над юношей и перекрывая своим силуэтом навязчивое светило, — Ну-ну, осторожно, поберегите глаза — они у вас красивые, — беззлобно усмехается Гуро, и Гоголь осторожно приподнимается, с восхищением наблюдая за тем, как Солнце за головой Якова напоминает нимб. Мужчине такой взгляд невероятно льстит — Николай словно увидел самого Бога. — Как Вы, Николай Васильевич?
— Прекрасно, Яков Петрович. — силится улыбнуться Гоголь, и уголки губ Гуро дергаются вверх в ответ. Николай снова подле ног мужчины: сидит, оперевшись спиной о внешние доски злополучного сарая, и делает вид, будто в полнейшем порядке. Будто падать в обмороки и проваливаться в ужасающие видение — нормальная практика для каждого человека.
— Чудно. Ну, хотя, выглядите Вы неважно. — хочется добавить: «А когда вы вообще выглядели здоровым, Николай Васильевич? Без этой вашей бледности, синяков под глазами, что легко могут поравняться по цвету с черными дырами и даже выиграть, изнеможенной худобы, трясущихся рук? Право, разве что в детстве, однако это, спешу Вас огорчить, не считается». — Послушайте, а не хлопнуть ли нам по рюмашке? — Гоголь с долей сожаления понимает, что сейчас совершенно не настроен распивать алкогольные напитки, потому едва слышно выдает:
-Спасибо. Знаете, если… Если я Вам больше не нужен, то я, пожалуй, пройдусь.
— Пройдитесь. — соглашается Гуро и подает руку Николаю, дабы помочь юноше подняться с земли. Скулы Гоголя слегка розовеют, когда он вкладывает свои пальцы в чужую холодную ладонь и резко встает, немного пошатываясь на своем месте. Яков некоторое время смотрит писарю вслед, дабы тот случайно не споткнулся и не упал, а после возвращается мыслями к своему плану.
Дом диакона Гавриила совсем маленький, ветхий и покосившийся. На заднем дворе растет саженец каштанового дерева, и Яков тихо ступает по истерзанным временем деревянным ступеням, стараясь лишний раз не шуметь. Гуро приоткрывает тяжелую дверь, ведущую в комнату, безмолвно входит и осматривает интерьер: к потолку привязаны всяческие цветы и растения, особенно среди них выделяется засушенная и побледневшая лаванда. В помещении приятно пахнет ладаном и уходящим летом — приятная и весьма ненавязчивая смесь. Из спальни неуверенно выходит Гавриил, с непониманием взирая на стоящего в центре комнаты Якова. По спине диакона пробегают мурашки: взгляд Гуро похож на раскаленный докрасна кинжал. Мужчина скалится, и Гавриил нервно сглатывает, не сумев выдавить из себя примитивное: «Что Вам нужно?» Яков неторопливо подходит ближе, и каждый его шаг отзывается стуком каблуков по доскам. Следователь останавливается прямо напротив молодого человека, гипнотизируя его своими черными глазами-безднами, указывает взглядом на пол, и перепуганный Гавриил встает перед Гуро на колени.
-Не смей мне лгать. Я знаю, что убитая недавно Анка связана с тобой. — глаза диакона расширяются от всепоглощающего ужаса, потому что от Якова Гуро, каким он предстал в первую их с Гавриилом встречу, не осталось ничего. Человек, стоявший перед ним, внушал страх — своим повелевающим тоном, ледяной мертвизной глаз и дьявольской темной аурой, окутывающей мужчину с головы до ног. Бутылочно-зеленые глаза диакона наполняются слезами, и Яков с нечеловеческим безразличием смотрит на это, словно наслаждаясь.
— Анка м-моя сестра. Родители оставили меня, когда я был еще совсем маленький, отвезли сюда и о-оставили вместе с Анкой у отца Варфоломея. Они боялись меня, — едва слышно выдыхает Гавриил, но Яков все отчетливо слышит, будто стоит не в шаге от него, а совсем рядом, в нескольких миллиметрах от веснушчатого лица, — Б-боялись того, что Анка будет такой же. Кровопийцей. — последнее слово заставляет Гавриила сорваться на плач чистейшей ненависти к самому себе, но Яков, не проронив ни слова, продолжает наблюдать за нарастающей истерикой, — С-со мной было что-то не так, и Отец Варфоломей это видел. Он молился денно и нощно, и учил меня тому же. Иногда мы проводили на коленях по несколько часов подряд. — захлебывается в слезах диакон, вытирая щеки тыльной стороной своего черного одеяния, — И т-тогда жажда крови пропадала. Я привык к окружению икон и крестов, но на себя не мог ничего повесить, даже крохотную ладанку — грудь жгло, как кочергой. Анка ничего не знала, просто замечала, что д-другой, но продолжала любить меня. Я тоже ее любил! — сдавленно кричит Гавриил, будто пытаясь доказать Якову искренность своих слов, — Любил, любил, любил! А н-недавно она заметила, что я без креста хожу. Я ей солгал, что мой порвался, а она н-новый мне сделала, стругала, резалась, в занозах ходила, и все равно продолжала мастерить. В святой воде окунала, н-никому ничего не говорила, даже Отцу Варфоломею — подарок хотела сделать. П-помню, стоял, отвернувшись к иконам, а Анка мне глаза ладонями закрыла, говорит: «Угадай, кто?», а потом к-крест на шею накинула, — на этом моменте Гуро приходится любезно ждать несколько минут, когда диакон вдоволь прорыдается, — Стало сильно жечь, она испугалась, сняла с меня крестик, но было уже поздно — я с-стал чудовищем. Последнее, что помню — это ее крики и плач, а когда очнулся, стоял посреди поля с ее телом, в кромешной темноте. На следующее утро там выросла м-мальва. На языке цветов это значит «Я тебя прощаю». Яков внимательно слушает рассказ, а после кладет холодную ладонь на рыжие вьющиеся волосы Гавриила, позволяет тому прижаться к себе, и говорит успокаивающе, мягко, бархатно, словно рассказывает сказку маленькому ребенку.
-Тебя поймают. — диакон плачет неистовее, и Гуро пропускает его рыжие кудряшки сквозь свои длинные пальцы. Яков знает, что Гавриил еще немного и сломается, самостоятельно предстанет перед лицом закона и подвергнет себя неминуемой казни со стороны суеверного населения, потому продолжает, — Знаю, что хочешь по совести, но так не получится. Подумай о том, чего бы хотела Анка? Чтобы ты гнил в тюрьме до конца своих дней за деяние, неподвластное тебе, либо продолжал жить и молиться за нее? Полагаю, что все же второе. Тогда слушай меня, — Гавриил ненадолго притихает, отстраняется и смотрит на Якова со слепой надеждой, — Я помогу тебе скрыться. Покинешь эту глушь, начнешь новую жизнь, получишь новые документы. Оставлю адрес некоей организации — приедешь туда и получишь снадобья, чтобы утолить жажду крови. Если захочешь, будешь утолять естественным путем. Все только в твоих руках. — диакон с неверием смотрит на своего благодетеля и шепчет:
— Почему Вы мне помогаете?
Яков хищно усмехается, будто и не ожидал иного вопроса.
-Хочу показать, какова на вкус настоящая свобода.
Я, Я Сам изглаживаю преступления твои ради Себя Самого и грехов твоих не помяну