Outcast » h.s.

«Сегодня я не приду.»

Я смотрю на эту чертово сообщение в моем телефоне около часа. Или двух. И даже если номер не определен, я знаю, кто это. Эстер. Конечно же, это Эстер. У меня даже других вариантов не было.

Ладно. Это не должно было произвести на меня такого впечатления. Почему это вообще должно волновать меня? Не знаю. Серьезно, я не знаю. Я не понимаю своего состояния сейчас. Я имею в виду, я не знаю, как чувствую себя сейчас. Волнение? Возможно, я волнуюсь. Но не за себя, нет. Почему я вообще должен волноваться за себя? Правильно, не должен. Я волнуюсь за нее. То есть, я понимаю, что она не совсем обычна. Ладно, сейчас это звучало так, будто бы я назвал её сумасшедшей. Но она не сумасшедшая. Просто немного нестандартная. Черт. Клянусь, я не могу объяснить.

Эстер сегодня не было в школе, и я был бы не я, если бы не перекинул всю вину на себя. Потому что это из-за меня. Серьезно, из-за кого же еще? Я не думаю, что она с кем-то общается, кроме меня. Я имею в виду, она не выглядит особо общительной. Нет, конечно, возможно, у нее есть друзья, но я просто уверен, что из нашей школы она общается только со мной. Не знаю, просто мне так кажется.

А еще сейчас уже половина девятого вечера, и я не знаю, что мне делать. Нет, я не имею в виду, чем мне заняться. Не в этом плане. Просто.. что-то говорит мне, что я должен сходить к Эстер. Я не могу этого объяснить, просто я так думаю. Или не стоит? Я знаю адрес, тем более, это не так далеко от моего дома. Но ведь девушка может подумать, что я преследую её, и вообще пожалеет, что написала свой адрес на сайте школы, хотя это и было обязательно при поступлении.

А может, я просто себя накручиваю? Может, Эстер просто пошла куда-то со своими родными, ну или на какую-нибудь там олимпиаду. Честно, я не интересуюсь олимпиадами в нашей школе, потому что я напишу от силы вопроса два сам, из, допустим, пятидесяти, и это даже не зависит от предмета. Серьезно, я не особо глупый, как вы могли бы подумать. Более того, троек за год у меня не больше пяти, и по минувшим экзаменам вполне себе хорошие результаты, так что я еще довольно-таки умный. Не олимпиады явно не моя история.

Но не о своем уме я сейчас хочу думать.

Я мог бы лечь спать, даже несмотря на то, что сейчас только половина девятого. Я частенько ложусь пораньше. Ну, знаете, тренировки, школа, я ведь тоже человек, я могу уставать. Вы скажете: какой подросток в семнадцать лет будет ложиться в половину девятого? Я буду. Потому что устаю.

Но сегодня я не смогу. Я человек, которого чувство вины не покинет до тех пор, пока он не извиниться, ну или что-то в этом роде. Да, я вроде бы ничего такого и не сказал, да и извиняться вроде не за что. Но, как я уже говорил, Эстер не такая, как все. Она не махнет рукой на это и не забудет уже через минуту. Кто её знает, может, она будет до конца своей жизни вспоминать, как кудрявый парень из её никчемной школы, с которым она вынуждена была общаться, повысил на нее голос.

Я не знаю, что сейчас происходит с Эстер, и это, конечно же, немного пугает меня. И да, я знаю, что не должен вообще волноваться по этому поводу, потому что мы друг другу даже не друзья. Мы просто собеседники. И если бы Мистер Хоккинс не возомнил себе, что какое-то глупое общение может поднять нашу школу на высокий уровень, мы, возможно, даже бы не общались. Более того, я бы до конца школы (а осталось всего около семи месяцев) так и не знал, кто такая Эстер Коннорс. И я не знаю, хорошо это, или плохо, что теперь я знаю её. Разве от этого моя жизнь изменилась, стала интересней? Хотя нет, она определенно изменилась. Стала более загадочной, но от этого мне ни в коем случае не проще. Наоборот, меня начинает раздражать тот факт, что я ничего не знаю о ней.

И я бы продолжил размышлять о том, что мне делать, если бы не зазвонил телефон. Мне приходится встать с кровати, на которой я, между прочим, принял очень удобную позу, и подойти к звенящему на комоде телефону.

Я закатываю глаза, как только вижу «Мама» на экране. Не то, чтобы я не любил её, ну или мне было неприятно общаться с ней. Нет. Просто обычно наши разговоры бессмысленны, она просто спрашивает, как у меня дела зачастую.

— Мама.

— Привет, милый.

И я снова закатываю глаза. Потому что мне семнадцать, я в футбольной команде нашей школы, к тому же, одеваюсь я не в розовое. Ох, да, еще я парень, так что я уж никак не могу быть милым. Но это моя мама, и если она сказала, что я милый, значит, я милый. Но это только для нее. Клянусь.

— Мам, ты что-то хотела? — спрашиваю я, и мои брови невольно вздымаются вверх.

— О, нет, нет, я просто хотела спросить, как у тебя дела.

Ну конечно, как у меня дела. Я не знаю, идти ли мне к девушке, перед которой я явно накосячил вчера, потому что мы вроде бы и не друзья, к тому же, сейчас почти девять, и я не знаю, во сколько она ложится спать.

Но, конечно же, всего этого я не буду говорить маме.

— Всё хорошо, мам, — и мама обидится, если я не спрошу её в ответ,
— У вас с папой всё хорошо?

Я слышу отдаленный мужской голос, похоже, это отец. И, похоже, он спросил, с кем разговаривает мама, потому что она произнесла мое имя. Я жду еще около минуты, прежде чем мама отвечает что-то.

— Да, Робин передает тебе привет.

Конечно же, я знаю, что отец не передает мне привет. Мама врет, и я не знаю, зачем. Мой отец всегда был суров со мной. Безусловно, не доходя до фанатизма, я не говорю, что он бил меня. Просто частенько повышал на меня голос, потому что раньше я довольно много косячил. Я, собственно, поэтому и переехал от родителей в прошлом году. Правда за этот дом заплатили они, потому что тогда я был в десятом классе. Как я мог сам заработать деньги на этот чертов дом? Но всё в порядке, мой отец богат, у него какая-то там своя фирма, так что мы можем позволить себе такое. И он бы сейчас дал мне подзатыльник, потому что название его формы надо знать, как теорему Пифагора в геометрии. Конечно же, я не знаю ни того, ни того.

А еще поэтому я и говорил, что мне никак уж не нужно, чтобы меня отчислили, потому что тогда отец мне голову снесет. И еще отберет этот дом.

— Гарри, дорогой, мне действительно нужно идти.

Зачем тогда вообще мне надо было звонить?

— Конечно, всё в порядке.

Мама сбрасывает, и я падаю спиной на кровать. Вопрос о том, что мне делать, всё еще висит в голове. Может, подбросить монетку? Да, именно так и принимаются все мои серьезные решения. Это глупо, но действенно.

Я приподнимаю бедра и нахожу в заднем кармане брюк монетку в один цент. Не знаю, каким боком она оказалась в моем кармане, но да ладно.

Я встаю на ноги и подбрасываю монетку. Так, орел - иду, решка - сижу дома. Но, конечно же, с первого раза мне не удается нормально поймать этот несчастный цент, и он падает куда-то на пол под кровать. Прекрасно. Я всегда знал, что удача на моей стороне.

И я провожу где-то минут пять в поисках этой чертовой монеты, а всё потому, что под кроватью темно, а я не сразу догадался включить фонарик. В общем, я потратил пять минут своего драгоценного времени.

Когда я подбрасываю второй раз, монетка застревает между простыней и бортиком моей кровати. Ребром. Не знаю, какого черта она вообще упала ребром, и как вообще ей удалось так упасть, но этот цент явно надо мной издевается.

Когда я подбрасываю её еще раз, уже третий, монетка наконец попадает ко мне в руки. Решка. А что значила решка? Черт, что с моей памятью не так? Я серьезно не помню. Чертов склеротик.

Ладно, теперь точно: орел - сижу дома, решка - иду к Эстер. Подбрасываю еще раз и тоже ловлю. Неужели мне начало везти?

Решка.

Так, я точно помню, что решка - я иду к Эстер. Решено, я схожу к ней. Не знаю, какой в этом смысл, но я схожу.

Я даже не знаю, что я ей скажу, но уже через две минуты я стою в коридоре и обуваюсь. Серьезно, я монетку под кроватью дольше искал. На улице темно. Конечно, сейчас девять и совсем не лето, на что я еще расчитывал? Но, тем не менее, меня это ничуть не останавливает. Разве что, тут немного прохладно, а еще я сглупил и надел только футболку с длинным рукавом. Серьезно, одежда — это последнее, о чем я сейчас вообще думаю. Но я всё же сглупил.

На дорогу до дома Эстер у меня уходит, возможно, чуть больше пяти минут. И это всё при том, что уже поздний вечер, и я ни черта не вижу. А фонарик на телефоне слишком слаб, к тому же, у меня скоро сядет зарядка. Но, тем не менее, вскоре я уже стою у двери девушки. У нее в саду поставлен огромный фонарь, так что я могу видеть всё вокруг себя в радиусе десяти футов.

Черт, я только сейчас подумал о том, что она может уже спать. Возможно, я не один ложусь так рано. Я подхожу к окну, через которое я в прошлый раз наблюдал за девушкой, и щурюсь, чтобы увидеть что-то, кроме отсвечивающегося фонаря.

К счастью, окна не зашторены, так что я вижу её. Она снова сидит на том же диване в обнимку с плюшевым медведем. Но что важно. Она не плачет. Она просто сидит и смотрит в одну точку, будто бы зомбированная. У нее включена настольная лампа, так что я вижу её и всё. Наверное, я сейчас выгляжу глупо, потому что мне приходится неслабо щуриться, чтобы хоть что-то увидеть.

И я не успеваю отойти от окна, как она переводит взгляд от какого-то невидимого мне предмета на меня самого. Я мысленно выругиваюсь и на время закрываю глаза. Похоже, я был громким, потому Эстер и заметила меня. Когда я снова открываю глаза, то вижу девушку, которая встает с дивана. Она включает большой свет, и я больше не вижу отражения фонаря. Я закусываю нижнюю губу, наблюдая за тем, как она медленно подходит ко мне, будто бы боиться. Еще бы, я пришел к ней в девять вечера.

Честно, я думал, что она просто зашторит окна перед моим лицом, но девушка открывает окно, видимо, чтобы что-то сказать мне. Ну или чтобы я что-то сказал ей. А что мне сказать? Прости, я просто не получил инструкцию по применению своих мозгов, и теперь я пришел к тебе так поздно, чтобы извиниться за свое идиотское поведение? Тогда я буду выглядеть еще большим кретином. Хотя, куда уж хуже?

— Гарри?

Её тихий голос приводит меня в чувства, и я громко сглатываю.

— Привет, — отвечаю я.

Это ведь самое лучшее, что я могу сейчас сказать. Привет. Просто привет. Нет, не «прости меня за то, что я подглядывал за тобой», и не «прости, за то, что я пришел к тебе в девять часов вечера», и даже не «прости за мое идиотское поведение», а просто «привет». Кажется, у меня разболелась голова от происходящего.

— Тебе что-то нужно?

И это всё. Она просто спрашивает. Я бы на её месте уже бы орал, спрашивая, что я, черт побери, забыл в её доме, и почему я подглядывал за ней. Но она просто спросила, что мне нужно. Без выяснения обстоятельств, просто спросила.

И я не успеваю ничего ответить, как она произносит:

— Ты, кажется, замерз.

Да, я действительно замерз. Но я
как-то даже забыл об этом, но теперь Эстер напомнила мне. Я не понимаю, как она об этом догадалась. Хотя, это не так уж и сложно, если задуматься. Начало ноября, а я в футболке. И что, что у нее длинные рукава? Это вообще никак не делает её теплее.

Но меня удивляет не то, что она заметила, что мне холодно. Эстер не кричит на меня, не выгоняет, а просто стоит, укутавшись в плед, и спрашивает, не замерз ли я. И я даже чувствую тепло в её голосе. Это действительно удивительно. Она забыла, что я повысил на нее голос или что?

И только сейчас я осознаю, что долгое время просто стоял и смотрел на нее. И это уж точно выглядело глупо и нелепо.

— Немного.

На самом деле, я очень-очень-очень сильно замерз, но это ведь необязательно ей говорить, верно?

И тогда девушка произносит то, чего я ожидал от нее в самую последнюю очередь. Точнее, я вообще от нее такого не ожидал.

— Заходи, тебе нужно согреться.