Outcast » h.s.

Я ненавижу Искусство. И я уже говорил это. Но теперь я ненавижу его уже меньше. Знаете почему? Потому что сегодня я увидел Эстер. То есть, она всегда ходила на Искусство, наверное. Просто я не видел её. Честно говоря, я вообще не знаю, кто ходит на Искусство со мной. Но сегодня краем глаза заметил Эстер. И я знаю, что она тоже увидела меня. Думаю, она в курсе, что я тоже хожу с ней на Искусство, потому что я думаю, что она куда внимательнее меня.

Сегодня наше задание снова связано с рисованием. Теперь нам нужно.. снова нарисовать настроение. Видимо, у Мисс Клиффорд закончилась фантазия, иначе я не могу объяснить, почему мы снова рисуем наше настроение.

На самом деле, прошла уже половина урока, а мой холст всё еще белый. Я не знаю какое у меня настроение, ради всего святого, не знаю. Да и какое настроение может быть в школе, кроме как печаль? Ненависть? Непонимание? Как это всё нарисовать? И это вообще настроение? Разве печаль — это настроение? Это чувство. А настроение? Уж точно не позитивное. Снова рисовать грусть? Но кроме дождя и зонтика в мою голову ничего не лезет. Честное слово, не знаю.

Холст Эстер находится недалеко от моего, но я долго не решаюсь взглянуть на него. Не знаю почему. Будет ли это странно, если я просто подойду и посмотрю на её рисунок? Или надо не так открыто? Может, мне просто спросить, есть ли у нее какой-то цвет? Это будет глупо. Точно глупо. Потому что у меня есть совершенно все те же цвета, что и у нее.

Ладно. Почему я вообще об этом думаю? Просто подойду и посмотрю. Я делаю всего шаг, но уже стою близко к холсту Эстер. Девушка поднимает на меня взгляд, но ничего не говорит, как бы позволяя мне посмотреть, что она рисует. И когда я поворачиваюсь к самому холсту, мои глаза невольно расширяются. Кажется, они сейчас выпадут из орбит.

Серьезно, я сейчас не преувеличиваю. Эстер тоже нарисовала грусть, как и я хотел. Но я бы так не смог нарисовать, честное слово. Или это не грусть? На самом деле, это напоминает одиночество. Действительно, это больше похоже на одиночество, чем на грусть.

Эстер нарисовала какую-то девушку. Идет дождь, ливень, а девушка сидит на скамье и смотрит вниз. Кажется, Эстер даже изобразила слезы, которое еле заметны на фоне дождя. Но я всё же заметил их. И что интересно — у этой девушки нет зонта. Будто бы она хочет промокнуть под этим бешеным ливнем. Будто бы хочет, чтобы её слезы не было видно за этой стеной из дождя. Складывается ощущение, что эта девушка упала и разбилась, как эти капли об асфальт. Я не знаю, в какой момент просмотра этого рисунка во мне зародился философ, но я могу сказать, что слова, которое я только что произнес в своей голове, лежали на поверхности. Будто бы они уже были где-то написаны, а я их просто прочитал.

Я никогда не видел человека, способного так рисовать. Я имею ввиду, у Эстер явный талант. Будто бы она обучалась в какой-нибудь художественной школе. Не знаю. Возможно, так и есть. Но это потрясающе. И вы не подумайте, я не преувеличиваю. Если бы вы стояли сейчас рядом со мной, бьюсь об заклад, вы бы тоже так сказали.

Просто этот рисунок так понятен, так очевиден. Весь его смысл лежит на поверхности. Вероятно, что-то случилось в судьбе этой девушки. И я не знаю, про кого конкретно я говорю: про Эстер, или про девушку, которую она изобразила. А еще нельзя исключать того, что Эстер могла нарисовать себя. Но, к сожалению, я не знаю, что случилось с Эстер. Но я уверен, что что-то определенно случилось.

Потому что человек не может быть настолько закрытым в себе.

Потому что человек не может просто так никогда не улыбаться.

Потому что человек не может просто так бояться общаться с людьми.

— Гарри?

Голос Мисс Клиффорд отвлекает меня от разглядывания картины, и я мысленно закатываю глаза.

— Ты уже нарисовал? — спрашивает она, и я громко вздыхаю.

— Нет.

— Осталось пятнадцать минут, поторопись.

Женщина снова опускает голову и принимается читать книгу. И только теперь я заказываю глаза. Зачем надо было говорить мне, сколько осталось? Идей в моей голове от этого не прибавилось.

Я возвращаюсь на место и снова гляжу на пустой холст. Но это бесполезно. У меня всё еще нет идей. Совершенно никаких. Совсем. Тогда я перевожу взгляд на Эстер. Она смотрит на свою картину, и я не сразу понимаю её эмоции. Но то, что она нарисовала картину о себе я понял точно. Что эта плачущая под дождем девушка — на самом деле не просто девушка, а Эстер Коннорс. Девушка, закрытая в себе, сжатая и с кучей отнюдь не положительных мыслей в голове. Кажется, я даже вижу в её глазах нотки боли. Будто бы она смотрит на картину и вспоминает что-то. И от этих воспоминаний ей становится больно, неприятно. Сейчас она действительно выглядит подавленно, и меня раздражает тот факт, что я не знаю почему. Возможно, это не мое дело. Скорее всего, так и есть. Это определенно не мое дело. Но я хочу узнать.

К концу урока на моем холсте изображено что-то похожее на радугу. Да, я решил нарисовать радость. Именно так я и вижу радость. И пусть радость — это не то, что я чувствую сейчас, мое настроение совсем не радостное сейчас, но я просто не могу представить себе, как можно еще нарисовать грусть.

С+ снова ставится в журнал, и я выхожу из кабинета. Мисс Клиффорд недолюбливает неталантливых людей, поэтому выше С она мне, кажется, никогда не поставит. Да и не особо мне это надо. Но меня удивило не то, что за мой рисунок у меня С. Я никогда не буду удивлен этому. Эстер она поставила ту же оценку. То есть, С.
И мне хотелось наорать на нее в тот же момент, когда её красная ручка криво нарисовала С в школьном журнале. Мисс Я-не-знаю-других-оценок-кроме-С объяснила это тем, что её рисунок очень простой и слишком темный. Вы понимаете всю глупость этого оправдания? Рисунок слишком темный. Она нарисовала грусть, черт его подери! Одиночество! Как это можно вообще нарисовать светлыми красками?

Ладно. Я подумаю о вселенской несправедливости позже.

Сейчас столовая, а значит сейчас я увижу парней. И я вижу их сразу же, как только захожу в столовую. Мы сидим за одним и тем же столом, так что найти их не составляет трудности.

— Ты издеваешься? Я же говорю, она
т у п а я, — медленно и четко проговаривает Луи, как раз тогда, когда я сажусь возле него.

— Сам ты тупой! — вскрикивает Найл. Он уже хочет наброситься на Томлинсона, но Лиам, сидящий рядом с ним, крепко держит его.

Ну конечно. Конечно, они обсуждают Эллисон. Больше ведь обсуждать нечего. Они каждый чертов день обсуждают то Эллисон, то Элеанор. Ни один день не проходит без этого спора: кто лучше, Элеанор или Эллисон? По мне так они обе на любителя.

— Она не знает ни одного английского писателя, черт возьми! — вскрикивает Луи и с шумом кладет вилку возле тарелки. К счастью, на это никто не обращает внимания, все слишком заняты потреблением пищи.

— Может, она просто не любит английских писателей! — отвечает Найл. Кажется, он даже покраснел от злости. Как и Луи, в прочем.

— Может, она просто не любит читать? Или не умеет?

— Замолчи!

— Так, прекратили.

Лиам, как всегда, врывается в спор парней, и те одновременно фыркают.

— Давайте лучше поговорим о том, как у Гарри обстоят дела с Эстер, — предлагает Зейн, и все взгляды тут же перемещаются на меня.

Прекрасно. Лучше бы они продолжили спорить.

— Почему мы не можем просто поесть в тишине? — предлагаю я и вскидываю брови.

— Потому что есть всё это не очень то и хочется, — Лиам корчится и указывает на картошку на его тарелке. Да, это действительно выглядит отвратно и ни капельки не аппетитно. Я не знаю, зачем он вообще её взял,
— Выкладывай.

Я закатываю глаза и делаю глоток сока Луи. Он не возмущается, потому что сам не собирался его пить. Он не так плох, на самом деле, но я почему-то больше не хочу.

— Что? Мы просто общаемся.

Я пожимаю плечами.

— Кстати, вот и она.

Мы впятером переводим взгляд на вход. Эстер заходит в столовую и я прослеживаю за тем, как она идет к своему столику. В самый конец столовой. И когда она садится, я больше её не вижу. Кажется, её никто больше не видит.

— Чувак, ты всё еще не спросил, почему она одевается, как на похороны? — доносится голос Зейна.

Я лишь повторно пожимаю плечами и снова поворачиваюсь лицом к парням.

— Я так понимаю, у вас с Джиджи всё прекрасно?

Я решаю поменять тему, и, кажется, никто не против.

— Да, всё просто замечательно.

— И у вас с Шерил тоже? — я обращаюсь к Лиаму.

— Да, всё хорошо, — отвечает тот и откусывает кусок яблока.

— Кстати, сегодня будет тренировка?
— интересуется Зейн. Он пока что единственный, кто еще ничего не съел. И, думаю, он не собирается.

— Да, должна быть.

— Я её пропущу.

На лице Зейна всплывает ухмылка и он складывает руки на груди.

— Это еще почему? — спрашивает Найл.

— У меня свидание с Джиджи, — довольно заявляет парень и приподнимает голову.

Все присвистывают и тоже начинают улыбаться.

— Ну, что тут сказать, — говорит Луи, а значит, стоит готовиться к какой-нибудь глупой, но смешной фразе,
— Главное - предохраняйтесь, дети мои.

Найл дает Луи пять и те начинают громко хохотать. Кажется, они уже забыли про спор, что разгорался между ними двумя буквально пару минут назад. Я не знаю, что такого смешного сказал Луи, но эти двое всегда смеяться над всякой чепухой.

— Обязательно, Луи, — отвечает Зейн,
— Я обязательно вспомню о тебе.

— Уж постарайся. Иначе Мистер Хоккинс вытурит тебя вместе со своей любимой Джиджи из этой школы, если та залетит.

— Да уж. Будет не очень хорошо.

Зейн чешет затылок и усмехается.

— Я, конечно, не против пообсуждать залет Джиджи, но явно не тогда, когда я ем, — Лиам недовольно ворчит.

— Старик, поверь, наши разговоры о залете куда лучше, чем эта еда.

Луи смеется, и Лиам толкает его в бок, чтобы тот замолчал.

— Хочешь, можем пообсуждать залет Шерил?

— Заткнитесь, идиоты.