Паутина

Всем тем, кто прошел вместе со мной по этому туннелю из отчаяния и вины, а особенно автору стихотворения Эльвире.

Ты бередишь покой уснувших ран
Никчемной вспышкой жалости к себе.
Не потакай насмешливой судьбе:
Она не верный друг и не тиран.

В твоих глазах - манящий жар костра
И призрачно-хрустальный лунный свет.
Я - кутаюсь плотнее в тёплый плед,
Гадая, чем живёт твоя... душа.

Но всё же память не спеши стирать,
Не надо, не получится - я знаю.
Не убежать от призрачных страданий -
Природа справедлива и мудра.

Прошли года. С тобой, но больше - без.
Снег припорошил душу и виски.
Из цепких лап полуночной тоски
Не вырваться, не вспомнив... Боль и блеск,

Сомнения, умение прощать,
Победы, одиночество, печали -
Всё, что улыбкой на пути встречали
И с чем не жаждем свидеться опять...

Жизнь задаёт вопросы без ответов.
Пересеченье душ... Когда и кем
Решилось, без подробностей и схем,
Что мы - две стороны одной монеты?

Когда-нибудь... В окне зевает вечер.
На тёмном небе пепел облаков.
Пусть воплощать надежды нелегко,
Я знаю, что скажу тебе при встрече!

Я попрошу тебя о трёх вещах:
Не изменяйся - вопреки природе,
Не плачь о тех, кто в лучший мир уходит,
И никогда не говори: "Прощай!"

Он сидел на крыльце дома. Зелеными глазами смотрел на звездное, холодное небо. Облака застыли. Падал снег. В окнах горели свечи.

Он не чувствовал холода. Он не видел снега. Он не видел тыквенных лиц в окнах дома напротив. Он не видел ничего.

Только билась в голове мысль: тридцать семь лет.

Точка отсчета. Начало.

И, как он знал, конец.

Потому что он не чувствовал холода. Не видел снега. Не слышал смеха проходящих по улице людей.

- Гарри...

Он не повернулся. Вообще не двинулся.

Тридцать семь лет.

Тринадцать тысяч с половиной дней.

Тринадцать тысяч с половиной шагов.

- Гарри, ты замерзнешь...

На плечи лег плед, но он не пошевелился.

- Пойдем в дом, Гарри...

Он просто смотрел вперед, на улицу, а видел развалины своего первого дома.

Шаг - и отец.

Шаг - и мама...

Тридцать семь лет пути. Скоро конец.

- Гарри, ты меня слышишь?

Руки. Не теплые и не холодные. Не родные и не чужие. Просто руки, которые заставляют его встать.

В доме не темно и не светло.
Ничто не трогает. Ничто не раздражает.

Круг замкнулся. Круг в тридцать семь лет.

Круг, ставший туннелем.

Слез не было. Боли не было.
Была лишь тьма.

Он поднялся в спальню. Не в его спальню, просто - в спальню.

- Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Он сел на кровать.

- Прощай.

И упал на спину, погружаясь то ли в сон, то ли в блаженную кому, где не было ничего.

Только тьма. И желанный покой.