На войну.
Валентин стоял в очереди за хлебом.
Очередь была длинной – шла по небольшой лавке, выходила на улицу, где змеилась до ближайшего пешеходного перехода; всего стояло около полусотни людей. Валентину повезло, и он располагался у самых дверей, и перед ним было шесть человек. Сейчас парень спокойно привалился к дверному косяку, курил сигарету и наслаждался запахом свежего хлеба, смешанного с сильным запахом сигаретного дыма.
Солнце ярко светило – начало лета, тепло, легкие порывы ветра, летающие в воздухе бабочки, играющий где-то неподалеку скрипач (сносно играл что-то бодрое) и, как вишенка на торте, выходной день. Мимо ходили девушки в легких платьях и мужчины в легких спортивных брюках, а очередь кипела разнообразными пересудами, к которым было по-летнему лень прислушиваться.
Мир в Государстве длился уже второй год, и правительство постепенно отказывалось от карточной системы: новых карточек уже не выпускали, но в государственных магазинах их еще можно было обменять на продукты, но не более. Тетя Фабия сказала Валентину, чтоб он обменял последние талоны на хлеб, чтоб не залеживались.
После этой, если честно, совершенно не трудной работы Валентин должен был встретиться с товарищами – юная часть их цеха договорилась сходить на волейбольный матч. Играли Грачи против Сапфиров из соседнего города, и игра обещала быть крайне интересной. После игры они, быть может, выпьют по порции дрянного местного пива. А, может, и раскошелятся на пару-тройку бутылок отличного вина…
Сигарета кончилась. Валентин хотел было закурить еще одну, но пожалел горло и легкие. Кроме того, сигарет осталось не так уж и много, поэтому будет разумно, если он не скурит сразу все.
Очередь продвинулась еще на одного человека, а через полминуты из магазина выбрался старичок в широкополой шляпе и с двумя теплыми батонами в руках. Валентин выдохнул – всегда был шанс, что хлеб закончится, и тогда получится, что он зря стоял тут три четверти часа.
Внезапно захрипели динамики радиовещания, установленные на ближайшем столбе. Все окружающий застыли на месте и, словно бы на явление божественного чуда, задрали головы к широким раструбам громкоговорителей.
Динамики чуть фальшиво проиграли несколько начальных аккордов гимна, после чего окружающие услышали немного взволнованный голос диктора:
— Сообщает Государственная радиокомпания. Сегодня, в шесть утра, Альбийский Каганат объявил нам войну. Его войска вторглись в пределы нашей страны, несмотря на доблестное сопротивление крепости-героя Антилис. Государство объявляет всеобщую мобилизацию – всем военнообязанным к концу дня явиться на призывные пункты. Повторяю, сегодня, в шесть утра…
______________________________________
Город очень медленно утихал после позавчерашнего объявления. Перестали собираться жиденькие митинги, утихли споры в общественных местах и на кухнях, общество более-менее примирилось с наступившей действительностью. Солнце сменилось на тихо накрапывающий дождь, который будто бы потушил вспыхнувший пожар в душах людей. Город ощетинился черными щитками зонтов.
В каждый город этой страны пришла война, и стены этих городов расцвели флагами и плакатами.
Валентин тоже шел под одним из таких зонтов. Со стен, с плотных, бежево-оранжевых плакатов, на него смотрела женщина с резкими чертами лица. Из-за ее развевающихся по ветру одежд виднелись сотни винтовочных стволов, а сама женщина указывала любому смотрящему на плакат прямо в лицо – «А ты пошел драться за Отечество?». Иногда рядом с плакатом висело объявление, часто написанное от руки, сообщающее о ближайшем сборочном пункте для добровольцев.
Валентин пробежался взглядом по одному такому объявлению и, примерно сориентировавшись, направился туда.
Мимо степенно проезжали автомобили, все блестящие от воды. По мелким лужам шли по своим делам мужчины в пальто и женщины в платьях подлиннее. Их лица были строги и нахмурены – многих тяготила эта внезапно наступившая военная атмосфера. И на вереницы прохожих смотрели, не моргая, десятки одинаковых женщин в оранжевых развевающихся одеждах.
Сборочным пунктом оказалось старое, трехэтажное, мертвенно-серое здание с облупившейся штукатуркой, из-под которой выглядывал красный кирпич. Над древней, частично рассохшейся дверью был жестяной козырек, под которым Валентин с тихим щелчком сложил зонт.
В темной, сырой прихожей с единственной лавкой у мутного окна сидело еще двое людей, примерно его возраста. Валентин приставил зонт к стене и сел рядом с парнем с длинными светлыми волосами – тот опустил голову на грудь и наклонился вперед, опираясь локтями на колени, из-за чего его лица не было видно.
Они долго, молча сидели. По стеклу изредка стучали отдельные капли дождя, заставляя то немного дребезжать. Унылая серая комната с сизо-зеленой плесенью в углах и плакатом с оранжевой женщиной ничуть не располагала к дружескому общению. Парень напротив Валентина, обладавший длинным белесым шрамом на лбу, примостившийся не на лавку, а на зеленый деревянный ящик из-под винтовок, сначала лениво смотрел в окно за спиной Валентина, позже просто закинул голову назад и заснул.
Наконец, дверь к сердцу мрачного здания отворилась, и в комнату вошел рослый солдат в новенькой, серой солдатской форме. Спокойным, гулким голосом он пригласил добровольцев следовать за ним.
Самым последним встал светловолосый. Все вместе они пошли по полутемным коридорам, пахнущим старостью и пылью. В итоге солдат вывел их в просторную и, что было даже немного странно, чистую комнату; в ней было два широких окна, но скамейка – только одна. В стене, противоположной входу, виднелся проем – он вел еще в какое-то помещение, отгороженное полупрозрачной занавеской.
Солдат кивнул на лавку и поманил светловолосого за собой. Тот покорно поплелся куда-то за занавеску, а Валентин присел на лавку рядом с парнем со шрамом.
Из-за занавески раздались приглушенные голоса. Высокий, красивый голос светловолосого сменялся чьим-то хриплым и довольно сильно прокуренным. Что они обсуждали, было не слышно; впрочем, Валентин предполагал, что шло нечто вроде собеседования. Кто ты, чем занимаешься, родственники, возраст, здоровье, почему решил пойти… Все в таком духе.
Через десять минут голоса стихли, а еще через полминуты светловолосый выскочил из проема, резко и зло откинув занавеску. Его глаза светились бессильной злобой, а желваки на щеках ходили ходуном.
— Не взяли, наверное, – совершенно бесстрастно уронил Шрам. Его голос тоже был очень хриплым.
— Скорее всего, – кивнул Валентин, провожая разъяренного светлого взглядом.
— На фронт собрался?
— Ага.
— Я вот тоже. Родственники есть?
— Ну, так…
— Говорят, если больше двух родственников, не берут. Странно, а? Парень-то здоров… Вроде…
Валентин просто пожал плечами.
В этот момент из-за занавески вышел тот рослый солдат, скользнул взглядом по сидящим и кивнул Валентину. Парень встал и последовал за неразговорчивым солдатом за занавеску.
В очередном помещении было светло. Посреди комнаты стоял чрезвычайно массивный, темный дубовый стол, за которым сидел одутловатый офицер с маленькими серыми глазками. Напротив стола стоял крохотный по сравнению с ним стул с решетчатой спинкой – в ней не хватало двух прутьев.
— Садись! – прокуренно громыхнул офицер, вытирая засаленным платочком лоб. Солдат же зевнул, привалился спиной к стене и уронил голову на грудь. – Имя?
— Валентин Каталано.
— Угу-хм, – раскатисто прочистил горло офицер. – Род занятий?
— Со вчерашнего вечера безработный. Ранее на заводе, сборщиком винтовок.
— О-о, эт-то хорошо. Хоть знаешь, как с ружьем-то обращаться, не то что селяне эти. Родственники?
— Несовершеннолетняя сестра, оставил на тетю, та вполне молодая, тоже работает. Сестре шестнадцать, если что.
— Ага. Тебе-то сколько?
— Двадцать два.
— И зачем такому молодому переться на фронт? – чуть насмешливо рыкнул офицер. Солдат, не поднимая головы, коротко фыркнул.
Валентин немного помолчал.
— Если честно, то просто обидно за Отечество. Пусть и не наделаю многого, но пули, выпущенные мной, приблизят победу.
— Хм. Слова патриота, имеющего голову.
— Есть не имеющие?
— Да вот выбежал один только что. Рубаху на себе рвал, говорил, что лично их канцлера задушит, на фронт рвался, как бык к корове. Сразу видно – без головы. В бою они безрассудны, и метафора оч-чень быстро становится веселой и грязной реальностью… Но оставим этих всадников-без-головы. Здоров?
— Не жалуюсь.
— А если к докторам послать?
— Ничего не найдут. Я себя берег, мне еще сестру замуж выдавать.
— Родители где?
— Были санитарами. Война пять лет назад, они на фронт, одна точная бомба, и все, – скупо объяснил Валентин.
— Я бы сказал, что все это очень грустно и печально, но это уже обыденность, – офицер еще раз отхаркался, чуть наклонился вперед и из ящичка стола извлек трубку, которую принялся набивать табаком. – Хреново это, вот что тебе скажу.
На полминуты воцарилось молчание, лишь капли дождя барабанили по стеклу. Офицер неторопливо набил трубку, зажег спичку и раскурил. Выдохнув терпкий дым, он откинулся на спинку кресла – дорогого и удобного, обитого плотным синим сукном – и продолжил:
— Честно говоря, не особо хочу тебя брать. Первый бой, второй, хорошо. А вот прилетит пуля в лоб или, там, танк на гусеницу намотает, и что будем делать?
Валентин не дрогнул.
— Пришлете похоронку. Но я себя сберегу – сказал же, кто еще о сестре позаботится?
— До боли знакомые слова, – скептически хмыкнул офицер. – Ладно, на твой страх и риск. Давай адрес, индекс и вали на комиссию…
______________________________________
— Валентин! Да ты что, совсем рехнулся?! – голос Фредерики срывался на истерические нотки.
Валентин сидел возле стола и молча смотрел на рыдающую сестру. Ее милое округлое личико было совершенно заплакано, гибкие, тонкие ручки с аккуратно подстриженными ногтями заламывались в истерике. Сестра костерила его на чем свет стоит.
— Что происходит? Фредерика, ты плачешь? – двери отворились, пропуская удивленную обстановкой тетю Фабию. Та была в подмокшей темно-зеленой юбке и плотной серой кофте; в руках она держала полную холщовую сумку, из которой торчала свежая буханка хлеба.
— Тетя-а-а-а! – запричитала Фредерика, захлебываясь слезами. – Этот идиот идет добровольцем!
— Фредерика! Что за слова… Чего? Кто идет? Куда?
— Наш. Чертов. Валентин. На фронт.
Сумка Фабии упала на пол. Валентин почувствовал, как его схватили за плечи и потащили вверх. Лицо разъяренной тети оказалось точно перед его лицом, хотя она была куда ниже его.
— Ты хочешь повторить судьбу своей матери? Судьбу своего отца? Куда еще ты отправляешься? Ни в коем случае…
— Тетя. Я уже был на комиссии. Меня признали годным. Завтра утром я уезжаю.
— Ты никуда не поедешь, – В голосе Фабии слышалась сталь.
— Тетя-а-а! Не пусти-и-и его нику-уда-а!
— Конечно, Фреда, никуда не пущу.
— Тетя, – Валентин, тряхнув волосами, взял Фабию за щеки и посмотрел ей точно в глаза. – Я еду. Бесполезно меня отговаривать.
Фабия отпустила его плечи и медленно, шаг за шагом, отошла от него. Примолкнувшая было Фредерика рухнула на колени и зарыдала еще сильнее, спрятав лицо в ладони, отчего ее жуткие звуки стали приглушенными. По стеклам барабанил дождь.
— Ты же знаешь все. Ты знаешь, как тяжело было Фредерике и мне. Мы даже не знаем, где их похоронили, и похоронили ли вообще. Как после всего этого ты смеешь думать о том, чтобы идти на фронт? – глаза тети начали блестеть.
— Я осторожный. Ты же знаешь это, тетя, – Валентин вздохнул и подошел к сестре, чтобы поднять ее с холодного пола.
— Мало на войне осторожности. Марко-то тоже был парень с холодной головой, и что с ним? Помогло…
Тетя не закончила фразу – по комнате разлетелся резкий хлопок, будто удар бича. Щеку Валентина обожгло как огнем, а взбешенная Фредерика окончательно поднялась на ноги, выкрикнула очень непристойное слово и выбежала из комнаты. Воцарилась страшно неуютная тишина, перебиваемая лишь последними каплями, капавшими на бетон с карниза – дождь закончился.
— Знаешь, – наконец сказала тетя. – Я всегда ругаю за бранные слова. Но ты и вправду такой.
С этими словами Фабия повернулась, подняла сумку и продолжила разбирать покупки. Валентин же сел обратно на стул. Ему было нехорошо из-за такого чудовищного скандала.
______________________________________
Раннее утро. Нежные, розоватые лучи солнца, неприятно прохладные порывы еще ночного ветра. Влажные кусочки тумана в перемешивающейся массе воздуха.
Перрон. Толпа неравномерно перемещается по платформе, выстланной бетонными прямоугольниками, серыми и белыми – краска частично стерлась, и между прямоугольников растут пучки бессмертной, вездесущей, безымянной травы. Слышен многоголосый шум: хриплые голоса курильщиков, призрачное щебетание девушек, гулкий бас молодых парней – все это сливалось в немного неприятную какофонию. Где-то вдалеке шумел прибывающий поезд.
Валентин стоял прямо, у его ног лежала сумка с вещами, а его светлые волосы ерошил прохладный ветер. Фабия и Фредерика стояли рядом. Темными кудрями и подолом лилового платья Фредерики свободно играл ветер; тетя же спрятала волосы под косынку.
Парень все стоял и думал: зачем же он все же идет? Зачем оставляет Фредерику?
Война началась неудачно для Родины Валентина: солдаты в длиннополой зеленой форме, постоянно скандирующие гимны своему пантеону на отвратительно шипящем языке, уверенно наступали. Мобилизация проводилась пусть и в рекордные сроки, но все равно медленно. Пожалуй, именно поэтому – Валентин искренне любил холмистые равнины, виноградники, теплый океан и мирное небо своей Родины, чтобы так просто взять и опустить руки.
Да и потом… Люди, сбросившие бомбы на тот лазарет, где работали его родители, пусть и были из другого государства, но пели эти же самые гимны. Валентин хотел мести. Он хотел, чтобы религия, позволившая сбросить бомбы на раненых, были изничтожена.
Впрочем, постепенно его мысли перешли от самокопания к созерцанию окружающей действительности.
Большая часть толпы состояла из таких же добровольцев, как и Валентин, с провожающими их матерями, отцами, сестрами, братьями и девушками. Заслышав грохот и глухой рокот поезда, все начали собираться и подтягиваться к краю платформы. Валентин тоже подхватил свою плотную тканевую сумку и зашагал вслед за сотней таких же парней, тетя и сестра потянулись за ним.
Уже медленно, точно устав с дальней дороги, поезд подошел к перрону, оставляя после себя густой дымный след. Постепенно он замедлялся все больше и больше, нещадно скрипели тормоза, и, наконец, он издал громкое шипение, выдал в утренний мокрый воздух последние облака дыма и пара и затих.
Отворились двери вагонов, и из них вышли проводники в синей форме. Дальше все пошло как по обряду: добровольцы обнимали родственников и целовались с девушками, звучали последние слова напутствия, парень подхватывал вещи, показывал билетеру копию особого распоряжения Министерства Обороны, после чего исчезал в полутьме вагона, лишь затем, чтобы через полминуты появиться в одном из окон.
Валентин не был исключением. Очередь перед ним медленно продвигалась, и вот перед ними осталась лишь одна парочка. Парень, прежде смотревший куда угодно, только не на родных, наконец развернулся к ним. Что у Фредерики, что у Фабии в глазах виднелись слезы. Тетя шагнула к нему и обхватила его руками, после чего произнесла:
— Береги себя. Помни, у тебя осталась я и сестра. Что бы ни случилось, помни – ты важнее всего. Важнее этой проклятой войны и даже победы в ней.
После этого она отступила на шаг. Сестра тут же порывистым движением схватила Валентина за воротник и притянула к себе.
— Только вздумай там умереть, ясно тебе? – задав этот вопрос, она с яростью и мольбой в мокрых, как туман, глазах уставилась точно на Валентина.
— Ясно. Чего уж тут непонятного. Скажи вот лучше, чего тебе из Альби привезти, когда его захватим?
— Себя, целиком и полностью здорового, – Фредерика отпустила его и помолчала. – Ну, еще можно шляпку. С лиловыми цветочками.
— Хорошо, я запомню. Не скучайте, скоро вернусь! – Валентин грустно усмехнулся, махнул рукой, подхватил сумку, быстро показал билетеру сложенную вдвое бумажку с сливово-синей печатью и вошел в полутьму вагона. Воздух там разительно отличался от уличного – он был густой и спертый.
Валентин прошагал до первого же свободного места на потертых, обитых зеленым сукном скамьях. Он закинул сумку по свое место и высунулся из окна, чуть потеснив бритоголового парня. Оттуда он долго смотрел на своих тихо плачущих родных. Он смотрел бы и дальше, но поезд, взревев и выдав чудовищный клуб дыма, тронулся.
Валентин проводил Фредерику и тетю взглядом, после чего плюхнулся на жесткую ткань скамьи. На душе было неспокойно. Его раздумья были прерваны буквально через десяток минут.
— Здаро́в! Я тут примощусь?
Валентин поправил недлинную челку и исподлобья глянул на говорившего – это был вчерашний ухмыляющийся знакомый, крепкий парень с ежиком черных волос и косым шрамом на лбу.
— Да, конечно, – Валентин придвинулся ближе к стеклу и облокотился на достаточно широкий для одного локтя подоконник. На освободившееся между ним и бритоголовым и сел Шрам.
— Удачно, конечно, что мы так вместе сюда сели.
— Ага. Я Валентин, если что.
— Я Себастьян. Обычно меня зовут по прозвищу – Шрамом.
— Интересно, почему же? – ухмыльнулся Валентин, в первый раз за два дня.
— Ну, во-первых, из-за этой штуки на лбу, – Себастьян постучал пальцем по длинной отметине, особо бледной на его загорелом лице. – Получил, когда на оборонке работал, четыре года назад. А во-вторых… В уличных драках один-на-один я всегда оставляю врагу небольшой шрам.
— Так говоришь, будто часто дерешься.
— Бывает. Мне просто слишком скучно дома сидеть. Я без постоянной работы, точнее в ее поиске. Тружусь не каждый день, потому и гуляю с товарищами. Гуляешь по Притопленному – хочешь не хочешь, а в заварушку попадешь. Сам-то что делаешь?
— Был студентом, но четыре года назад работать пошел. Пришлось.
— Позволь поинтересоваться, почему же? Эй, мистер, давайте поменяемся, – сказал Себастьян мужчине, сидящему напротив Валентина. – Дайте поболтать нормально.
Мужчина пожал плечами и с неохотой поменялся с улыбчивым и громким Себастьяном.
— Ну так?
— Да ничего особенного, на самом-то деле, – взгляд Валентина перевелся на проплывающую за окном рощицу. – Родители, медики, уехали на фронт. А тогда мы воевали с этими фанатиками, для них ничего святого. Ну и одной точной бомбы хватило на весь лазарет, где они работали. Похоронки – вот и все, что у нас осталось. Ну а тетя не смогла тянуть университетские выплаты, да и подкосило ее тогда. Ох, и не хотел я бросать учебу, но пришлось работать, – на какое-то время Валентин затих. В вагоне было довольно тихо, лишь с десяток человек переговаривались, остальные сидели, погруженные в свои мысли. – Ну а тебя война как зацепила?
— Только тем заводом, – Себастьян почесал шрам. – Я на винтовочные патроны маркировку набивал и складывал их примерно по пачке в кучке. Работа была не слишком пыльная, разговоры не воспрещались. Друзей даже успел завести. Но был у нас там такой парниша, ну знаешь, про таких говорят «руки из задницы». И не то чтобы он не мог, он просто не старался, а ведь работал тем, что порох утрамбовывал. Курил еще втихую, ублюдок. Ну и дотолкался однажды. Сделал затяг, утрамбовал порох и вставил пулю. Я и сказать-то не успел, что немного пепла упало туда. Патрон сдетонировал и разорвал мне лоб нахрен, пуля по черепу черканула. Ну того засранца поперли ко всем чертям. Да и я, когда оклемался, нашел его и солидно ему настучал по тупой башке.
— Можно сказать, война тебя зацепила буквально.
— Ага, именно, – широко улыбнулся Себастьян.
______________________________________
Валентин аккуратно сел на скрипнувшую кровать с пружинным матрацем и с тенью неприязни осмотрел желтоватые стены, полупрозрачные окна и катышки серой пыли на дощатом, крашеном полу. На кровать напротив него приземлился Себастьян – чуть не с разбегу, громко, с молодецким «ух»-ом и визгом пружин. Кажется, он был доволен обстановкой, в отличие от Валентина.
— Ты доволен? – спросил он.
— А чего тут плохого? – ответил вопросом Шрам. – Не дует, тепло, кровати есть, да еще и пружинные. На фронте и этого не будет, готовься.
Валентин только шумно вздохнул, признавая правоту Себастьяна.
Весь его полк буквально только что прибыл в учебку, где они должны провести примерно неделю, может две, перед тем, как отправиться на фронт – доброе Министерство должно удостовериться, что доброволец сумеет взять ружье за нужный конец и направить другой в сторону противника.
— Ты умеешь стрелять? – задал Себастьян вопрос, когда вещи были разложены.
— Немного. В основном я знаю, как разобрать и собрать винтовку. А ты?
— Совсем нет. Никогда даже возможности не было пострелять.
— Научат, – махнул рукой Валентин. – Не переживай по этому поводу.
______________________________________
— Да черт!
Себастьяну никак не давалась наука меткой стрельбы. Оказалось, что у Валентина есть неплохие данные – шесть выстрелов из десяти он клал в восьмерку. Шрам же только два раза попадал в пятерку, отчего он страшно злился. Когда уже свечерело, он отпросился у офицера еще немного пострелять. Суровый и очень высокий мужчина с седоватыми бакенбардами – по старой моде – немного посомневался, но все же разрешил потренироваться. Валентин решил поддержать товарища и помочь ему. Вся проблема была в том, что он и сам-то не особо осознавал, как так метко стрелял – все словно выходило само собой.
— Ну не знаю уже. Ты стабильно попадаешь в шестерку, это уже прогресс.
— Попаду в восьмерку и успокоюсь! – Себастьян был зол, кожа вокруг его шрама покраснела, а сам он начал скрипеть зубами.
— Дай мне еще раз.
Валентин подошел и мягко вынул винтовку у Себастьяна. Деревянный приклад уперся в плечо, ноги словно бы сами встали в нужное положение – левая чуть впереди правой, последняя развернута –, левая рука крепко обхватила ложе, правый указательный палец подрагивал на спусковом крючке. Прорезь и мушка совместились на красной точке – заветной десятке. Неглубокий выдох, приоткрыть рот, чтоб в ушах не звенело, прицел чуть выше, на градус-два, и мягкое нажатие на спуск.
Вечерний густой воздух разорвал одиночный выстрел.
Валентин упер винтовку в бедро и правой рукой передернул затвор – дымящаяся желтоватая латунная гильза, блеснув в луче красного солнца, вылетела и с мягким шорохом упала в пыль.
Начинало темнеть, поэтому Валентин сделал десять шагов к мишени.
— Ты внимательно смотрел, как я встал?
— Да. В прошлый раз ноги немного не так стояли. Сколько?
— Девятка.
— Холера, – вполголоса пробормотал Себастьян. – Дай еще раз.
— Еще три. У нас осталось три патрона, – ответил Валентин, уже меняя измочаленную мишень на новую.
Шрам подождал, пока Валентин вновь сделает сорок шагов до места совсем рядом с ним, принял из его рук теплую винтовку и начал вставать в позу.
— Правую левее, – поправлял его Валентин. – Ближе. Еще немного. Левую назад. Разверни правую. Вот, так сойдет.
Прогремел выстрел, щелчок и звон гильзы о другую, уже упавшую. Еще выстрел и еще одна гильза. И, наконец, последний раскат и последнее облако сизого, едкого дыма.
Валентин подошел к мишени.
— Ну, так куда лучше. Семерка, грань между шестеркой и пятеркой и… Да, восьмерка.
— Хах! Наконец. Спасибо.
— Да я, собственно, мало что сделал.
— Не преуменьшай. То, что было днем и что сейчас – небо и земля.
— Ну, тут я согласен, – с улыбкой пожал плечами Валентин.
______________________________________
— Вот скажи мне, на кой хрен тебе сдался этот Вито? – отчитывал Валентин Себастьяна, сидя в лазарете и бинтом перематывая последнему длинный порез на руке.
— Да он с Мясницкого квартала! – возмутился Шрам. – Эти ублюдки не имеют ни малейшего понятия о чести уличного бойца! Наши с Притопленного всегда с ними дрались.
— Это тебе не твоя улица. Все же сейчас вы в армии, и драться друг с другом – точно лишнее. Попадешь на фронт – вот и повеселишься. С твоей живучестью я тебе гарантирую, что ты доживешь хотя бы до одной рукопашной, – Валентин немного помолчал, затягивая узел бинта на предплечье Себастьяна, который плевать хотел на запрет медсестры – раскурил сигарету. – Да уж, ты крепкий засранец. Когда он вдарил тебе тем прутом, я подумал, что ты отъедешь.
— Ха! Не дождешься, – Себастьян сделал молодецкий затяг, разом прикончив треть сигареты. – В меня однажды попали кирпичом. Бросили его с третьего этажа. Вот тогда было тяжело – зрение на два дня пропало. Да. А тот кусок арматуры – фигня. Не сломал же мне он ногу.
— А вот ты ему точно что-то повредил.
— Ага. Широкая и глубокая ссадина на виске, когда я потер его рожей о кирпичи – ну, чтоб шрам остался. Без подписи никак, сам понимаешь, – Себастьян оценил работу Валентина, благодарно кивнул и, порывшись в кармане, выудил пачку сигарет и предложил одну другу. Тот не стал отказываться. – А, еще, скорее всего, вывихнул плечо.
— Какие мы уверенные…
— Ну практика-то есть, чего уж тут. Хорошо меня подвязал, молодчина. Теперь давай в окно. Если медсестра заметит, что мы пролезли в лазарет, сперли пачку бинта и выкурили тут по сигаретке… То, как говорит капрал...
— … наши задницы окажутся в ее кармане! – подхватил Валентин, переваливаясь за подоконник.
______________________________________
— Ну а теперь попробуют… Каталано и Салерно, – зачитал по списку капрал.
— Вот черт, – выдавил сквозь зубы Валентин, одновременно пытаясь потуже затянуть узелки на защитных перчатках. – Опять Лучано! Меня постоянно ставят с этим садистом.
— Ты легче, а значит, и быстрее. Попробуй держать его на расстоянии, – предложил Себастьян.
С другой стороны площадки, покрытой взрытым песком, выдвинулся мускулистый – без гимнастерки –, наголо бритый Лучано. Он усмехался в лицо Валентину.
— С таким-то продержись…
Валентин глубоко вдохнул, рывком встал и шагнул в песчаный прямоугольник.
Встать в уголок. Соперник напротив. Руки в защитное положение. Еще один вдох.
Себастьян посоветовал двигаться – ну что ж, будем двигаться.
Противники медленно, прицениваясь друг к другу, сошлись. Валентин резко оттолкнулся от песка ногой, целясь кулаком в скулу Лучано, но тот выставил предплечье.
Словно ткнуть камень.
Лучано резким движением схватил Валентина за руку и, обернувшись вокруг себя, бросил его на песок, а сам взгромоздился сверху, заламывая руку.
— За что ты сражаешься, Каталано? – выдохнул он Валентину над ухом.
— За Отечество. Ради мести. Ради будущего, моего, моей сестры, моей страны, – прошипел он в ответ, сплевывая песок.
Свободной рукой Валентин шарил по Лучано, пытаясь найти, за что бы зацепиться и снять с себя этот чудовищный центнер.
— Как пай-мальчик, – хохотнул Лучано и заломил руку так, что в плече что-то очень тихо хрустнуло. Валентин оставил затею с сбросом и заколотил по песку. – Я вот буду драться ради драки, ради этого превосходного чувства, когда кто-то извивается в пыли.
Лучано отпустил Валентина и встал. Парень наконец смог нормально вдохнуть, после чего сплюнуть почти весь оставшийся во рту песок. Плечо жутко ныло.
— Победа за Лучано, – безразлично кинул в воздух капрал, после чего открыл книжечку с фамилиями. – А пойдет…
Валентин твердым шагом направился к своему месту рядом с Себастьяном.
— Ага, да, двигаться, конечно, – буркнул он, тяжело плюхаясь на свое место и растирая плечо.
— О чем вы там шептались?
— Он сказал, что дерется ради драки. Мне кажется, он будет получать удовольствие от убийств.
Себастьян отозвался не сразу – он оценивал ухмыляющегося Салерно.
— Да, этот будет, – он сплюнул. – В Мясницком, я слышал, старшаки таких на службу берут. В Притопленном таких берут разве что на перо.
Валентин фыркнул, что при определенном настрое смогло бы сойти за смешок.
______________________________________
Прошло целых две недели.
За это время Валентин научился семь из десяти класть в девятку, а Себастьян – шесть в семерку. Валентину предложили пойти в снайперы, но он, подумав, отказался. На учениях рукопашной чуть ли не во всем полку лидировал Себастьян – он был практически непобедим – ловкий, сильный и почти иррационально быстрый, он без труда укладывал любого противника.
Парни получили серую носкую форму и успели привыкнуть к ней. Парни успели соскучиться по домашней стряпне. Валентин отослал домой письмо, в котором подробно и дотошно описал то, как отлично ему живется в учебке – чтобы ни Фабия, ни Фредерика не волновались.
Они успели сдружиться как друг с другом, так и с однополчанами. Флегматичный и внимательный Марко, пошедший в снайперы, будущий пулеметчик Мартин и двое братьев, близнецы Джованни, получившие в свое распоряжение миномет – они и еще десятки других стали знакомыми, почти родными.
Две недели в учебной части подошли к концу, и Государство было готово доставить еще один полк в скрипящий жернов войны.
______________________________________
Бронемашина степенно покачивалась на особо глубоких ямах, позвякивая плохо прикрученными деталями.
Середина дня. Узкая дорога между двумя океанами золотой пшеницы; грузовики, набитые людьми и оружием, стучали по ее выбоинам и оставляли след из мутно-желтой пыли, убивающей все запахи, кроме своего. Воздух гудел от рокота крыльев жуков, стрекота цикад, шума раскаленных двигателей и неимоверной жары. Ветра не было.
Валентину досталось место у самого борта грузовика. С одной стороны, это было плюсом – он не так страдал от духоты, в отличие от людей в глубине импровизированного салона с металлическими сидениями. С другой стороны, ему однозначно придется стирать форму, столько пыли на нем оседало; кроме того, ему пришлось взять из своего ранца полотенце и обмотать им лицо, чтобы защитить свои легкие.
— Валентин, – позвал его Мартин. – Мы там скоро?
— Солнце в зените, – вяло отозвался парень. – Уже немного осталось, где-то полчаса или час.
И вновь воцарилась тишина, только цикады настойчиво пытались перекричать рокочущие двигатели. Все солдаты устали от жары и совершенно не хотели вести разговоры. Валентин, быть может, еще и перекидывался отдельными фразочками и шуточками с Себастьяном, но того определили в другую машину, сейчас тащившуюся немногим позади.
Прошло около сорока минут, и вереница тяжело груженых машин покинула дно пшеничного океана и выбралась на сушу – широкое дикое поле. Стрекот цикад стал заметно тише, и теперь почти полностью забивался звяком деталей машин.
Тут все грузовики и остановились, выпуская своих узников в серой униформе. Те тут же разбрелись по пространству полукруга, выстроенного берегом пшеницы и грузовиками. Некоторые легли на траву, некоторые нашли приятелей и стали что-то вяло обсуждать, одна небольшая группка моментально расчехлила потрепанную колоду карт, а дежурные отправились найти растопку для полевой кухни – колонна остановилась на обед.
Сам Валентин же почти сразу же отыскал Себастьяна. Ни один из них дежурным не был, и поэтому они спокойно удалились в тень одного из грузовиков, где с наслаждением вытянули ноги на высокой, сочной траве. Какое-то время они просто молчали, разморенные жарой; над ними летали стрекозы и жуки, до них доносился слабый гул голосов остальных солдат.
— Что будешь делать, когда все это закончится? – наконец, тихо спросил Себастьян.
— Вернусь домой, обрадую тетю и сестру. Там на работу пойду, а то, может, и в универ вернусь.
— Сестра-то хоть симпатичная?
— Зачем интересуешься? – с слабой усмешкой спросил Валентин.
— Уж и поинтересоваться нельзя?
— Довольно-таки. Темные кудри – вся в мать, только я и отец в семье светлыми были. Глаза яркие, голубые. Ниже меня на полголовы, если это важно. Довольно вспыльчива, пусть и отходчива.
По шороху травы Валентин догадался, что Шрам кивнул.
— Середина июня, – выдохнул первый, чуть погодя. – У тетушки наверняка клубника уже вся красная… Опять вполголоса бормочет, что лягушки ее поели.
— Лягушки не едят клубники, мне бабушка говорила. Только слизни.
— Тетя постоянно твердит, что лягушки едят клубнику, – твердо возразил Валентин.
— Ну хочешь, поспорим.
— Давай, – легко согласился Валентин. – На что?
— Сигареты еще остались?
— Ну да.
— Вот по пяти штук с каждого.
— Ого, – это была достаточно серьезная цена – сигареты-то еще были не самокруточные. – Давай. У кого спрашивать будем?
— Вечером же в лагерь прибываем, – напомнил Себастьян. – Вот там у офицера какого-нибудь спросим, а может и у медика. Он ведь человек близкий к биологии.
— Да, ты прав.
После этого малоэмоционального разговора наши герои постепенно задремали. Их разбудил только звон небольшого колокола, что сигнализировало о готовом обеде. Себастьян и Валентин разошлись по своим машинам, где лежали их вещмешки, и извлекли свои казенные миски и ложки. Каждый из них отстоял очередь и получил свою порцию густого рагу с тушенкой, капустой и картофелем. После этого они, все еще немного сонные, поели в тени одного и того же грузовика – к ним еще присоединился немного оживший от своего обыкновенного оцепенения Марко и болтливый даже с ложкой во рту Мартин.
За неимением воды поблизости Валентин педантично протер свою миску пучком травы, Себастьян и же и вовсе чистить посуду не стал – сказал, что потом помоет.
Постепенно весь полк начал собираться в дальнейший путь. Солнце клонилось к закату, и успело немного продвинуться в этом направлении, а на небе появилось множество мелких, но очень пушистых облачков.
Валентин с Себастьяном сидели, привалившись спинами к горячей резине колеса, и курили сигареты – еще магазинные. Сизый дым поднимался к облакам, было тепло, и думать не хотелось. Не хотелось есть, пить, не хотелось уже и на войну – было желание лишь остаться навечно возле этого почти невыносимо горячего колеса, остро и душно пахнущего резиной, и чтобы сигарета во рту, и чтобы вот так же стрекозы и жуки – просто всегда, без бед и забот…
Вышедший чуть ли не на середину поля полковник звучно объявил выезд. Валентин потушил чуть-чуть недокуренную сигарету о подошву ботинка, а Себастьян за один затяг добил весь ресурс, после чего прижал окурок к колесу. Они встали и, по сложившемуся обычаю поклонившись друг другу, разошлись – Себастьян в одну машину, а Валентин, поправляя волосы под фуражкой, в другую.
Когда все заняли свои места, машины загудели, зарычали, выплюнули в чистый воздух дикого поля клубы черного дизельного дыма и, точно тяжелые, зеленые, неповоротливые жуки, двинулись в путь, приминая колесами траву.
______________________________________
День уступал место вечеру – солнце налилось красным, точно спелое яблоко, и уже спала жара, и исчезли бабочки и стрекозы, птицы сменили свою пластинку, и появились порывы ветра. А грузовики, напичканные людьми в светло-серой униформе, продолжали свое неторопливое движение к исчерченной трассерами и изуродованной взрывами полосе фронта.
Спустя час после выезда с того поля колонна обнаружила древнюю, полузаросшую колею, по которой можно было двигаться даже с большим удобством, нежели по той грунтовой дороге посреди пшеничных полей – меньше выбоин. Грузовики шли на расстоянии примерно двадцати метров друг от друга, все так же громыхая детальками кузова.
Две трети солдат, ехавших вместе с Валентином, спали, опершись головами о жесткую, качающуюся ткань кузова. Кто-то похрапывал. Сам же Валентин, пользуясь удобством своего расположения, лениво обозревал окрестности.
Постепенно пейзаж сменился – дорога увела колонну с поля в жиденькую рощицу, постепенно перешедшую в просторный, светлый лес. Постепенно он все больше и больше смыкался вокруг продвигающихся грузовиков, пока отдельные ветки не стали хлопать листьями по боковым зеркалам и полотнищу кузова.
Валентин, оглядывая медленно темнеющее небо, приметил кое-какую странность. Он толкнул Мартина, спавшего рядом.
— Ну чего тебе? На кой черт меня будишь?
— Во смотри, что там такое?
Мартин привстал и наполовину вылез из кузова, держась только за стальную трубу, составлявшую каркас кузова. Там он прищурился и начал напряженно смотреть за дальние облака.
— Самолеты, скорее всего.
— Наши, видимо. Летят-то с нашей стороны.
— Все равно передам, – пробормотал Мартин, сел обратно и пихнул солдата, сидящего за ним. – Эй! Передай в кабину – летит кто-то, на юге.
— Угу, – сонно выдохнул сосед и пихнул следующего.
Постепенно сообщение дошло до кабины, и Валентин, высунув голову из кузова, смог увидеть офицера, который приоткрыл дверь и встал одной ногой на подножку грузовика, держа в руках бинокль. Автоматическим движением поправив фуражку, офицер приложил к глазам бинокль и всмотрелся в небо. Валентин проследил за его взглядом – самолеты постепенно приближались, уже были видны их обтекаемые контуры.
Офицер отложил бинокль, сел обратно, что-то сказал водителю и всунул голову в салон.
— Это не наши.
У Валентина внутри немного похолодело, но, тем не менее, он достал из гнезда рядом с сиденьем винтовку, кассету с пятью патронами из подсумка, зарядил винтовку и взвел ее. Грузовик вильнул и направился в лес, под защиту деревьев. В колонне начали раздаваться крики наподобие «все в лес, срочно».
Шум двигателей постепенно забился визгом авиамоторов. А потом раздался какой-то отвратительный, жуткий свист.
Одна из машин в хвосте колонны взорвалась облаком багрового огня; у солдат, бывших в радиусе пятидесяти метров, напрочь заложило уши; Валентина тряхнуло взрывной волной, а потом обдало сухим и горячим воздухом.
Раздался крик офицера:
— Вылезайте из машины, сейчас же!
Валентин выпрыгнул на ходу, прихватив только винтовку. За ним последовал Мартин с тяжелым мешком, к который был упакован его пулемет. Даже в такой ситуации Мартин умудрялся что-то бормотать себе под нос: «Вот черт, и патронов-то пол-ленты всего. Все оч-чень плохо.»
Парень успел заметить, как из соседней машины выпрыгнул Себастьян. Он тут же подбежал к Валентину.
— Цел? – вместо приветствия поинтересовался Шрам.
— Да вроде все в порядке.
— Кто это там вообще? – послышался голос Лучано. Валентин обернулся и увидел, как солдат в кого-то уже целится, стоя на одном колене.
Там, вдалеке, посреди древесных стволов, виднелись фигуры людей в темно-зеленой форме.
— Поохотимся на фанатиков? – с задором спросил Себастьян.
Валентин вместо ответа развернулся, встал в стойку и прижал приклад к плечу. Не торопясь, выцелил одну фигуру. Выдохнул. Нажал на крючок. Фигура упала. Валентин дернул рукоятку затвора и перебежал к стволу близстоящего дерева. Там он присел на одно колено и принялся искать цель.
Прилетевшая откуда-то пуля с силой толкнула его в левую сторону груди.
Валентин упал на спину, выронив взведенную винтовку, судорожно вдохнул. Сознание его погасло, и он умер.