Картина его надежды

Не трать время на человека, который не стремится провести его с тобой.

Эти слова известного колумбийского писателя Маркеса довольно часто всплывали в памяти Гермионы, причем поводы были кардинально разные.

Цитата сопровождала ее практически каждый день, начиная с того момента, когда шесть лет назад друзья, не сумев принять ее новых обстоятельств и обязанностей, исчезли из жизни девушки как снег в апреле. Тогда слова вносили ясность в разворачивающуюся ситуацию, а вот сейчас...

Сейчас обстоятельства были иными.

Теперь ведьму мучал вопрос: что делать с человеком, который, наоборот, стремится проводить с тобой каждую свободную секунду своего времени? Как не привыкать к тотальной заботе, которой он ее окружает? И как не идти на поводу у своего сердца? Ведьма мучилась своими размышлениями больше месяца. С того самого дня, как Малфой смог вернуться, а ее душа потеряла весь покой. Тридцать шесть дней оказались сказкой, рождественским чудом и проверкой ее чувств, таящихся за семью замками последние шесть лет.

Эти годы любовь Гермионы была обращена только к Скорпиусу, но казалось, его отец и вправду решил покорить ее сердце. Такой заботы, внимания и благодарности от другого человека она не испытывала никогда. Причем от нее взамен не требовалось ничего. Малфой стал ее восьмым чудом света и плотно проростал своими корнями в ее душе.

Он изменился.

Стал мужчиной, ответственным и обязательным, готовым перевернуть мир ради своей семьи. Да, он действительно не отделял Гермиону от Скорпиуса, а влился в их образ жизни, дополнив его своим присутствием, что сделало картину полной.

Они практически стали полноценной семьей.

Грейнджер даже периодически ловила завистливые взгляды фильдеперсовых барышень и улыбки милых старушек, любующихся их троицей.

Почему же для нее они были только практически семьей?

Да потому что для полноты картины не хватало одного очень значимого факта.

Любви.

Любви мужчины и женщины, потому что, любовь к сыну от них обоих была даже в избытке, а вот между Гермионой и Малфоем... Ох, тут все было очень сложно. Они, как инь и янь, были противоположностями, вопреки любой логике притягивающимися друг к другу магнитами. Черное и белое на шахматной доске, с искрящимся током притяжения друг к другу. И если Малфой, не боясь, периодически показывал свои чувства, то Гермиона опасалась открывать свое сердце.

Ее тянуло.

Влекло и испытывало на прочность все ее моральные установки, которые она выстраивала в своей голове годами. Он был искушением во плоти. Запретным плодом, вакциной от смертельной болезни ее изрекошеченного болью сердца, а она — откровенно трусила. Признаваясь только себе, она страшилась собственной уязвимости, которую она получит взамен на честность перед ним.

А он ждал. Не поднимая вопросов, не прощупывая почву, он просто был рядом, ожидая ее решения.

Мерлин.

Это сводило с ума.

Ее провоцировало все. Его бархатистый смех, похожий на мурчание довольного кота, простые вещи, такие как поправление волос или закатывание манжетов. Боги, увидев впервые его предплечья, украшенные выпирающими венами, и то, как ловко его пальцы справляются с мелкими пуговицами на рукавах, она пожелала ощутить эти руки на себе.

Она чувствовала себя сумасшедшей. Идеализировать каждое движение человека было не в ее стиле, но тут она сыпалась как карточный домик.

Даже сейчас, стоя под струями горячей воды в душе, она представляла что было бы, если бы здесь был он. Как он стоял бы сзади, обжигая ее спину температурой своей горячей кожи. Как массировал бы ее голову, втирая в корни волос ароматный шампунь. Как гладил бы ее шею, плечи, касался груди, спускаясь по плоскому животу своими пальцами к...

Гермиона вздрогнула, давая себе мысленную пощечину, вывернула вентиль, останавливая поток воды. Это сумасшествие. Сдвиг по фазе! Так не должно быть!

Девушка выскочила из душа и, обернувшись полотенцем, всмотрелась в свое отражение.

Мерлин.

До чего она докатилась? Она была в шаге от того, чтобы ублажить себя с мыслями о мужчине, который в принципе не должен был вызывать у нее таких эмоций.

Ведьма протяжно выдохнула, и схватилась за баночку ароматного крема, в попытке отвлечься от видений желанного блондина в своей голове.

Втирая крем в кожу, она внимательно рассматривала себя. Казалось, нервозность, обусловленная собственными устоями, противоречащими испытываемым чувствам, сквозили прямо из ее зрачков. Гермионе казалось, что ее глаза стали прямой открытой трансляцией ее размышлений и она палилась при любом взгляде в серые глаза.

Что же делать?

В который раз Гермиона тяжело вздохнула и переоделась в мягкую пижаму для сна. Утро вечера мудренее. Нужно высушить волосы и выспаться, а завтра, уже с трезвой головой, принимать решения. Девушка потянулась к комоду у входа в ванную, чтобы взять палочку, но, ощупав деревянную поверхность, испуганно обернулась.

— Нет, нет, Мерлин. Нет! — воскликнула ведьма, раздосадовано взмахивая руками.

Почему именно сейчас древко решило предать свою хозяйку?

Шатенка судорожно стала перематывать в памяти прошедший вечер, чтобы понять, где она оставила палочку. Ужин, просмотр мультфильма, купание Скорпиуса и укладывание его спать после чтения сказки. Ведьма стукнула себя ладонью по лбу. Кухня! Она оставила древко там, так как Малфой вызвался убрать после ужина. Проклятье!

Девушка тихо отворила дверь и выглянула на лестничную площадку. Из гостиной доносились звуки работающего телевизора и голос маленького Скорпи. Своеобразная традиция Драко — перед сном просматривать видеокассеты из детства сына. Если она тихонько прошмыгнет мимо гостиной на кухню, он ее и не заметит.

Гермиона тихо выдохнула, в очередной раз ругая свою забывчивость. Медленно, но шустро, словно она шпион разведки, ведьма начала спускаться по лестнице. Благо, она знала все скрипящие участки ступеней и преодолевать препятствие было легче. Скорпиус, щебечущий из колонок, тоже играл ей на руку, но стоило девушке оказаться на кухне и схватить палочку, как звенящий голосок умолк.

Гермиона услышала, как Малфой начал копаться в коробке с кассетами, но было тихо и ее могли услышать. Мысленно чертыхнувшись, шатенка бросила на свои ступни заглушающее заклинание. Она уже даже успела ступить на первую ступеньку, но собственный голос, зазвучавший из динамиков, вынудил ее замереть в испуге.

Нет, нет, нет, не могла же она оставить эту кассету в коробке и не убрать ее?! Грейнджер беззвучно вернулась к двери гостиной и заглянула в щелку приоткрытой двери.

Черт, это то самое видео...

***

Гермиона сложила игрушки, разбросанные по ковру своей спальни, и, закрыв коробку, устало потерла глаза. Скорпиус вымотал ее сегодня. Он умудрился заболеть и испытывал ее нервы по поводу еды, одежды, игры и даже сна. Ведьма смогла уложить его только после четырех прочитанных сказок и двух колыбельных. Связки кажется покинули горло, а еще нужно убраться, прежде чем лечь самой.

Грейнджер поднялась на ноги и отнесла собранную коробку в гардеробную, которая сейчас была больше похожа на склад всякого хлама. Убрав пледы, разбросанные по полу, подушки и более крупные игрушки, шатенка устало присела в кресло.

Она устала.

Ее ресурс, и моральный, и физический, кажется, близился к нулевому значению. Хотелось поговорить. Хоть с кем-то, кто согласен выслушать ее депрессивное нытье и подбодрить. Но таких людей, увы, не осталось.

Шатенка проморгала слезы на глазах, закидывая голову к потолку. Плакать последние несколько месяцев хотелось постоянно, но она старалась держаться. Вот, кажется, и настал момент, когда сил не осталось.

Опустив голову, ведьма позволила слезам скатиться по щекам и устремила взгляд на тумбу под телевизором. Камера. Ее тоже нужно отнести вниз и поставить на зарядку.

Поднявшись на ноги, Гермиона взяла устройство в руки и, шмыгая носом, сделала шаг к выходу из комнаты, но вдруг остановилась.

Она же хотела выговориться. Может, хоть это сработает?

Не долго думая, Грейнджер включила камеру и нажала кнопку записи. Установив объектив в сторону кресла, она вернулась и села в него, подгибая ноги под себя. С чего начать?

Шатенка ковырнула заусенец на большом пальце и неуверенно подняла глаза к мигающей красным лампочке. Итак, сперва нужно понять к кому она обращается...

— Здравствуй, Малфой, — неожиданно даже для самой себя, промолвила девушка осипшим голосом.

Почему из всех людей она решила обратиться именно к нему? Неважно. Если и вернется, он вряд ли увидит эту запись, а значит — без разницы.

— Не знаю, почему на ум пришел именно ты. Я просто хочу выговориться, — шатенка снова опустила взгляд на руки. — Со Скорпиусом все хорошо, не волнуйся. У него сезонная простуда, но это и неудивительно. Вчера на прогулке он наотрез отказался надевать шапку, а сегодня уже проснулся с температурой. Он очень капризный в такие моменты, — ведьма усмехнулась и подняла взгляд к окну.

— Иногда я думаю, ты такой же когда болеешь? И вообще, насколько он на тебя похож? Я имею в виду не внешность, а поведение, — девушка всмотрелась в капли дождя, скользящие по прозрачному стеклу.

— Знаешь, он часто мне напоминает тебя, на первых курсах Хогвартса. Хмурит брови в точности как ты на парах профессора Стебель, — Гермиона повернулась к камере и попыталась повторить неповторимое выражение лица, устало усмехнувшись.

— Сегодня перед сном он опять спросил где его папа. А я снова рассказала, что его отец где-то далеко, на задании, защищает нас от плохих волшебников, — ведьма снова отвела взгляд к своим ладоням, сцепленным на коленях.

— Рассказывала, а сама задумалась, жив ли ты вообще? Все ли с тобой хорошо или я зря тешу себя надеждой, что ты вернешься? — девушка тяжело вздохнула и одинокая слезинка скользнула по ее щеке. — Если бы ты только дал знак, что все хорошо и я вру твоему ребенку не зря..., — тихий, девичий плач рассекретился отчаянным всхлипом.

— Знаешь, я настолько завралась, что мой Патронус стал драконом. Да, в твою честь, чтобы показывать Скорпи, что папа рядом и приходит к нему, когда у него есть свободная минутка. Пока он верит. А потом? Что я буду говорить ему потом, если ты не вернешься? — заплаканные глаза поднялись к камере, представляя на ее месте блондина.

— Малфой, ты обещал вернуться. Помнишь? Это дикость, но кроме тебя и Скорпи у меня никого не осталось, поэтому поспеши, пожалуйста. Ты нам очень нужен..., — ведьма прерывисто выдохнула и закусила губу.

— Хотя, знаешь, глядя тебе в глаза, я вряд ли найду в себе смелость признаться в этом, — Гермиона в последний раз посмотрела в камеру, прямо в самый объектив, и, выждав несколько мгновений, поднялась на ноги.

Остановив запись, ведьма вздрогнула от сонного крика Скорпиуса из детской. Быстро вытерев заплаканные глаза, Грейнджер кинулась к сыну с чувством, что ей стало легче.

Она справится.

Это была простая, минутная слабость...

***

Шипящий звук закончившейся кассеты наполнил комнату, пока Гермиона всматривалась в напряженную спину Малфоя.

Он сидел, уставившись немигающим взглядом в серый экран, кажется, уйдя глубоко в свои размышления. Ведьма боялась представить, какие мысли вертятся в его голове в это самое мгновение. Ей самой было стыдно за эту запись. В тот момент ей казалось, что жизнь остановилась в черной полосе длиною в несколько лет. Девушка хорошо помнила, тогда она существовала только ради сына. Все обстоятельства подкосили ее веру в себя, и только белокурому мальчишке удавалось приносить смысл в ее серые будни.

Шатенка тихо вздохнула, отступая в глубь коридора, но вздрогнула от неожиданно прозвучавшего севшего голоса:

— Уже уходишь? Малфой сидел к ней спиной и ведьма была уверена, что вела себя тихо. Тогда как же он ее засек? — Я установил чары на коридор, Скорпиус любит по ночам поискать сладости на кухне, — пояснил волшебник, оборачиваясь. — Зайдешь наконец или так и будешь неприкаянно стоять в дверях? — Гермиона на мгновение замерла от красивого блеска серебряных глаз и, вопреки своему истинному желанию — не только стоять в дверях, но даже убежать, — сделала шаг в комнату.

Разговор.

Она отчетливо понимала, что он ее приглашает на диалог, который наверняка раздеребит только зажившие раны. Это точно будет выход из зоны ее комфорта, в который она, словно в кокон, спряталась столько лет назад, а сейчас сохраняла по привычке.

Все эти мысли и выводы пролетели в ее безмолвных рассуждениях, пока она пересекала комнату.

Устроившись рядом с парнем на диване, ведьма приняла из его рук предложенный стакан огневиски, сразу же сделав отчаянный глоток. Закашлялась, обмахиваясь свободной ладонью.

— Как же крепко, — пробормотала Грейнджер, промакивая выступившие слезы рукавом пижамы. — Как ты можешь это пить и ни один мускул на твоем лице не вздрагивает?

— Так же как и ты можешь держать боль внутри себя, но не хотеть поговорить с тем, кто готов тебя выслушать, — шатенка застыла, всматриваясь во внимательно наблюдающие за ней серебряные глаза. От этого пристального взгляда снова перехватило дыхание и ладони вздрогнули, так что граненый стакан в руках затрясся и выдал её волнение.

Черт.

— Я...

— Не понимаю, о чем ты говоришь, конечно, — сыронизировал Малфой, делая большой глоток алкоголя. — Скажи мне правду, Грейнджер. Ты не устала? — ведьма непонимающе нахмурилась, а Драко продолжил: — Не устала играть эту роль сильной и несокрушимой девушки? Потому что это видео и твои глаза, которые я вижу прямо сейчас, говорят о том, что ты чего-то очень боишься. Чего? — было видно, что терпение Малфоя, о котором ведьма думала буквально полчаса назад у себя в ванной, дало трещину. Он явно, прямо в эту секунду, хотел выяснить все и разобраться.

А она. Чего хотела она?

Его.

Но боялась признаться самой себе. О том, чтоб сказать ему, речи вообще не шло. Откровение с самой собой и так далось ей нелегко, а он сидит напротив, всматривается в ее глаза, пытаясь найти в них ответы на свои вопросы. Стоит пойти на поводу или и дальше бегать, избегая разговора?

Гермиона сглотнула вязкую слюну, опуская взгляд к стакану в своих руках. Как она умудрилась вообще попасть в такую ситуацию? Привязаться всей душой к сыну своего школьного врага, а его самого, кажется, полюбить?

Безусловно, он изменился.

Из капризного, избалованного папиного сыночка, превратился в мужчину, способного нести ответственность за свои слова, действия и семью. Пережитое заставило его быстро принимать решения и, казалось, свое он принял еще в первый день, когда поцеловал ее на кухне, за их спинами. Почему же у Грейнджер не было такой смелости?

Ведьма протяжно, но бесшумно выдохнула, поднимаясь взглядом по мужским предплечьям, прыгая с них на вздымающуюся от тяжелого дыхания грудную клетку. Она, не отдавая себя отчета, задумавшись, прикусила нижнюю губу, обводя взглядом сильную шею, так красиво выглядывающую из ворота свитера василькового цвета. Мерлин, как же с ним бороться?

Карие глаза ведьмы в открытую, не таясь, скользнули по контуру мужской челюсти, обвели приоткрытые, слегка блестящие от влаги алкоголя губы, и уже смелее встретились с серебряными радужками.

— Я боюсь себя, и того, что чувствую, — ведьма поймала вспышку, освятившую серость взгляда напротив. Да, кажется она решилась открыться. Не зря ли?

— И что ты чувствуешь? — голос Малфоя сел на несколько тонов, заставив своей бархатистостью покрыться кожу девушки мурашками.

— Притяжение, — Гермиона повернулась лицом к собеседнику, устраивая ноги вдоль его ноги, закинутой на сиденье дивана. — Страх перед неизвестностью и боязнь снова быть отверженной, — тихо выдохнув, девушка сделала небольшой глоток огневиски, согревая отказывающиеся смыкаться связки. Было такое ощущение, что сам организм бастовал против ее откровенности и старался заглушить без того сомневающийся голос.

— Снова? — Драко непонимающе нахмурился, вглядываясь в опущенное девичье лицо.

— Как шесть лет назад. Когда ты ушел, оставив мне Скорпиуса, а друзья решили, что я очень весело проводила время в Америке и принесла сына в подоле от своего школьного врага, — девушка хмыкнула и снова припала губами к стакану.

— Ты не говорила об этом.

— А смысл? Это было давно. Единственное, их отречение от меня подкосило мою способность доверять. Поэтому я и прячу все в себе, считая откровенность слабостью, — ведьма попыталась спрятать взгляд за поднятым стаканом, но проницательные глаза собеседника успели поймать ее в свой плен.

— Мне тоже боишься открыться? — уточнил блондин, поедая рождающиеся эмоции на ее лице своим пристальным взглядом.

— Тебе в первую очередь.

— Почему?

— Это ведь ты! — алкоголь добавил смелости в девичью кровь и Гермиона даже улыбнулась. — Мы были врагами большую часть наших жизней. Малфой пристально вгляделся в нее и тоже отпил из своего стакана.

Его пристальный взгляд сквозил размышлениями с проблескивающими искрами провокации, что оправдались после произнесенной фразы:

— Тогда предлагаю пари. Откровение за откровение, и каждый сам выбирает в чем открыться.

— Не боишься?

— Нет. Я доверяю тебе, Гермиона, — ее собственное имя, сорвавшееся с уст блондина оказалось точным ударом под дых выдержке ведьмы, и удержать лицо стоило ей титанических усилий.

— Хорошо, только ты первый, — протянула она осторожно, не подавая виду, как на самом деле затрепетало сердце в ее груди.

— Ладно. Пройдемся по страхам, — волшебник нахмурился, принимая более комфортную позу на диване. Теперь и его вторая нога лежала вдоль бедра девушки, согревая своим невесомым касанием.

— Когда все закончилось, с Амикусом, — обозначил конкретную ситуацию блондин, тем самым давая временную корректировку. — Я боялся возвращаться, — Грейнджер непонимающе нахмурилась, вглядываясь в серебристые глаза. — У меня мелькнула мысль: а что, если ты построила свою жизнь и все, что я придумывал в своей голове все эти годы, окажется напрасным?

— Что же ты придумал?

— Одно откровение за одно. Я признался в страхе возвращаться, теперь твой черед, — девушка раздосадовано вздохнула. Его честность уже ощущалась привкусом свободы на языке, а он взял и остановился.

— Ладно, — буркнула шатенка. — Я очень ждала тебя и в то же время, очень боялась твоего возвращения, — она решила начать с правды лежащей на поверхности. — Ждала, потому что волновалась за твою жизнь и хотела, чтобы ты был рядом с сыном, боялась, потому что думала, что, вернувшись, ты просто заберешь его и начнешь строить свою жизнь.

— Я был таким подлецом в твоих глазах?

— Откровение за откровение, Малфой, — напомнила ведьма, а парень усмехнулся.

— Точно. То, о чем я думал все шесть лет, я рассказал тебе в первый день на кухне, — откровение уже звучавшее из его уст, не снизило градус волнения Гермионы, а напротив, подстегнуло ее к признанию.

— По правде говоря, у меня тоже был период, когда я рассматривала такое развитие событий, — протянула ведьма, а губы Драко растянулись в сладкой ухмылке.

— Я чувствовал это, — он пристально всмотрелся в карие глаза и, не отводя взгляда, отпил из своего стакана.

— Когда меня обязали браком, я мог выбрать будущую жену из двух сестер Гринграсс и сделал свой выбор, полагаясь на схожесть будущей супруги с тобой, — Грейнджер в тот момент делающая глоток огневиски, поперхнулась и ошарашено уставилась в искрящиеся глаза парня.

— Если ты сейчас скажешь, что был влюблен в меня со школы, я тебя убью! — воскликнула она, а Драко рассмеялся.

— Нет. Такого не было, — протянул он. — Об этом я тоже говорил в первый день, после возвращения. Я никогда не хотел жену, не имеющей своего мнения, полагающуюся только на выбор мужчины, как Дафна. Мне нужна была спутница, с которой мне интересно. С которой я смог бы обсудить волнующие темы, иногда даже поспорить или поругаться, и в этом вы с Асторией были похожи.

— То есть ты сейчас заменяешь для себя её мною? — Малфой отрицательно мотнул головой.

— Нет. Это ее я выбрал из-за тебя, — парень усмехнулся, словно проваливаясь в собственные воспоминания. — Накануне принятия решения, мать в разговоре поделилась опытом того, как она справилась, когда была в похожей ситуации. Тогда, как прототип, мне почему-то пришла на ум ты. Мы накануне снова поцапались, и эта ссора вспомнилась мне в тот момент. Не помню, из-за чего мы тогда спорили, но помню то чувство азарта и удовольствия от диалога. Тогда мне было сложно найти собеседника, да еще и девушку, не уступающую умом и сообразительностью большинству парней, — блондин удовлетворенно хмыкнул, прикладываясь губами к стакану.

— Представляю как бы отреагировали твои друзья, если бы ты им рассказал кто был прототипом выбора супруги, — не скрывая удивления протянула Гермиона.

— Тео знал и понимал. Вот он, как раз, и был влюблен в тебя в Хогвартсе, — Драко явно повеселило вытянувшееся в удивлении лицо шатенки. — Твой черед, — парень взмахнул ладонью, предоставляя слово ведьме.

— Черт, я не знаю что говорить. Последние годы я и так пересказала тебе практически полностью, когда рассказывала о жизни Скорпиуса, — Грейнджер нахмурилась, силясь найти в своей памяти хоть что-то, чем можно было поделиться, но все было тщетно.

— Тогда я спрошу? — предложил блондин и, хоть девушка опасалась его вопросов, но все-таки рискнула кивнуть.

— Ты думала над моим вопросом? — Гермиона всмотрелась в пристальные серебристые глаза, снова кивнула. — И? Озвучишь решение? — ей было заметно, что Драко был немного взволнован.

Его состояние выдавали пальцы, бьющие неизвестный ритм по ободку стакана, и уже дважды облизанные губы. А вот ей, вдруг, на удивление самой себе стало спокойно. Может, потому что сердце уже давно знало ответ? Хоть разум так отчаянно боролся с ним за свое главенство...

— Я точно не пожалею? — ради проформы уточнила ведьма, оттягивая момент признания. Впервые за долгое время, шатенка почувствовала такое оглушающее чувство уверенности в своем решении, что ей хотелось кричать. Но он так мило ждал ее ответа, что она не могла отказать в себе в желании понаблюдать за его поведением.

— Грейнджер, я уже не знаю как тебе доказать, что я не шучу и правда настроен серьезно. Я понимаю, наше прошлое дает повод тебе сомневаться и я осознаю ошибки своего поведения в школе, но сейчас...

Малфой так и не смог договорить.

Точнее она не дала этого сделать. Пока он пытался донести до нее свои мысли, она завороженно следила за движением его губ, из-за которых потеряла весь покой, и неожиданно поймала момент, когда все ограничения, установленные на саму себя, рухнули, освобождая ее от невидимых оков.

Гермиона резко подалась вперед, роняя стакан за спинку дивана, а свои ладони — на мужские плечи, нахлынывая губами и целуя, пока он ещё продолжал пытаться что-то говорить.

Он застыл.

Неверяще распахнул глаза, пока она сходила с ума от алкогольного вкуса его сочных губ. Ведьма, поражаясь собственной смелости, оседлала его бедра, цепляясь пальцами за сильную шею, ныряя подушечками в короткие волоски платинового шелка.

Драко вздрогнул. Его пальцы на стакане разжались, выпуская его на паркет, и свободные руки, скользнув по девичьей талии, нырнули во влажные локоны ее длинных волос. Первое же скольжение его губ, выбило из груди ведьмы прерывистый всхлип, не сильно отличающийся от немой мольбы. Его губы электрическим разрядом прошлись по изгибам ее уст, клеймя своим вкусом и касаниями, рождая в девичьем сердце настоящую потребность в его близости.

— Черт, Грейнджер, — зашептал блондин, упираясь лбом в ее лоб, когда ведьма, не сдержавшись, скользнула языком по контуру его губ.

— Нет. Не называй меня так, — пробормотала она в желанные уста, оставляя поцелуй в их уголке. — С этого дня я Гермиона, а ты Драко, — шатенка дразнила волшебника скольжением кончика носа, вглядываясь в потемневшие радужки пристального взгляда.

— Почему даже мое имя из твоих уст звучит так провоцирующе? — с придыханием уточнил волшебник, обрамляя девичье лицо своими ладонями, а ведьма только пожала плечами, ухмыляясь. Она не знала. То, как ее собственное имя звучало его бархатистым голосом, тоже было провокацией, прицельно бьющей под дых ее выдержке.

Малфой, улыбнувшись, проследил за карими зеницами, и покачав головой, подался вперед, накрывая губы ведьмы. Он был нежен. Не гнал напролом, а казалось, наслаждался каждым касанием — изучая ее жаждущие уста. Каждое прикосновение, скольжение его мягкой плоти, запускало в тело девушки давно забытые импульсы, из-за которых она льнула к мужской груди, приникая все ближе к желанному теплу.

Гермионе казалось, что последние шесть лет ее душа и сердце были покрыты холодной коркой льда, которая только сейчас рушилась от быстрого биения, опадая замерзшими осколками где-то в глубине грудной клетки.

Язык Драко скользнул по изгибу верхней девичьей губы, отчего уста в неожиданности распахнулись, пропуская его внутрь. Его вкус пьянил, туманил разум и крушил выдержку ведьмы отбойным молотком, словно и не было никаких запретов, установок и правил. С ним они рассыпались в пепел, как и она сама, плавясь от касания ладоней, блуждающим по изгибам ее фигуры.

Она трепетала. Мурча как кошка, она льнула к теплу желанных рук, ластясь в желании сладкой ласки. И он давал. Словно слыша каждую сумбурную мысль, мелькающую в возбужденном мозге шатенки, Драко давал именно то, чего требовала ее душа и тело, так точно повышая градус ее желания. Подставлясь его ласке, Гермиона пропустила момент, когда его поцелуи из нежных переросли в провоцирующие.

Когда касания волшебника стали жестче, резче и требовательнее, а температура их тел поднялся до предела. Возможно, именно хриплый стон, сорвавшийся с губ Малфоя, отрезвил ее бушующие мысли, но, по иронии, он же и сорвал последние клеммы с ее здравомыслия. Она чувствовала своей плотью, как он возбужден, и ее желание подтолкнуло девушку к более провоцирующим действиям.

Ведьма качнулась, выбивая из груди блондина еще один хриплый стон, и едва не застонала сама, когда он толкнулся ей на встречу. Казалось, последняя удерживающая ее от безрассудства нить оборвалась, впрыскивая в кровь девушки колоссальную дозу возбуждения. Ее ладони заметались, цепляясь за одежду парня, пока желание, струясь по венам, текло к самому низу девичьего живота. Такая потребность в телесном единении вынуждала Гермиону с отчаянием освобождать тело Малфоя от оков такой ненужной в этот момент одежды.

Он вторил ей. Ткани хрустели под их пальцами, трещали от беспощадных рывков, пока руки путались и сталкивались в неистовой борьбе освобождения желанных тел. Стоило свитеру Драко улететь за спинку дивана, а рубашке ведьмы стечь по ее рукам, они замерли, поедая друг друга взглядами.

Грейнджер едва дышала, чувствуя потемневший взгляд блондина словно настоящие прикосновения к своей коже, пока он изучал каждый ее изгиб. Она не отставала. Подняв ладонь, ведьма смело заскользила ею по пылающему телу парня, запоминая и впитывая в свою память каждый дюйм его перламутровой кожи. Он был красив. Хоть кожа и была изрешечена множеством шрамов и отметин, они придавали его виду непоколебимую стойкость и мужество, от которых у Гермионы затрясло поджилки. Ей захотелось залечить каждую рану, зацеловать, забирая хотя бы часть его боли, но девушка не успела даже поднять руки.

Малфой сбил ее с ног, бережно укладывая на сброшенные на пол подушки и тут же приникая губами к девичьей шее.

— Как же ты красива, Гермиона, — шептал он в разгоряченную кожу, пока смена ракурса и контраст ощущений играли злую шутку с ее напряженными нервами.

Ворс ковра, теперь щекочущий девичью спину, в тандеме с влажными поцелуями и прикосновениями, гуляющими по ее телу, вырывали из горящей груди тихие стоны.

Гермиона выгнулась в дугу, когда горячие губы Малфоя, оцеловав полушарие груди, накрыли сосок, пуская в него иглы наслаждения, от которого глаза девушки прикрылись. Она выстанывала его имя, пока волшебник медленно спускался по ее торсу и животу, своими губами рисуя пейзажи услады, не пропуская даже маленького участка кожи. Ведьма почувствовала как шелк ее пижамных брюк уверенно стекает по ее ногам, оголяя и их перед серым, мерцающим бликами серебра взглядом. Ей было присуще смущение, но, разглядев восторженность изучающих ее зениц, шатенка только выдохнула в предвкушении.

Первое касание парня, такое скользящее и будоражащее, растеклось по коже ее ступни. Ведьма вздрогнула, когда, охватив щиколотку своими длинными пальцами, Драко поднял ногу к своему лицу, оставляя нежный поцелуй на выпирающей косточке. Он медленно поднялся своими губами к ее коленной чашечке, переходя на внутреннюю часть бедра.

Волшебник развел в стороны ее колени, раскрывая для себя ее естество, сочащееся возбуждением и, быть может в других обстоятельствах, или с другим мужчиной, Гермиона не позволила бы себе так открываться, но с Драко все было по-другому.

Скользнув к краю кружева, последнему элементу белья, скрывающего ведьму от полного обнажения, блондин протяжно выдохнул, когда подушечки пальцев коснулись промокшей ластовицы.

Девушка вздрогнула, заалела от давно позабытых ощущений, борясь со своим стыдом, позволила отвести ткань в сторону и скользнуть мужским пальцам по ее горящему от желания лону. Грейнджер протяжно выдохнула, когда вслед за невесомым касанием волшебник склонился к ее животу, и, оцеловав выступающие тазовые косточки, метнулся к покрытым влагой складкам, запечатлевая на них свой поцелуй.

— Мерлин. Ты слаще любой фантазии..., — шептал Малфой, касаясь ее лепестков своими губами и языком.

Он пил ее, вкушая сок девичьего возбуждения, вознося ее на вершину блаженства накатывающими волнами омывающими ее тело. Гермиона трепетала, металась под чувственными касаниями, теряясь в наслаждении, пульсирующим приближающимся освобождением. Ее пальцы путались в платиновых прядях, бегали по мужественным скулам, направляя в нужные точки удовольствия, пока одно точное касание напряженного языка парня не заставило ведьму замереть. Освобождение уже виднелось на горизонте, когда Гермиона, заскулив, отняла лицо Малфоя от своего тела.

— Драко, подожди, остановись, — лепетала она, не в силах даже вдохнуть полной грудью, пытаясь сфокусироваться на непонимающих глазах. — Мне нужен ты, пожалуйста, — практически захныкала ведьма, притягивая блондина за шею к себе. — Я хочу тебя, — шепнула она в алые губы, выбивая из груди волшебника протяжный стон.

Он склонился к ее устам, целуя их навылет сердца из груди, пока пальцы Гермионы, путаясь, вцепились в пояс его джинсов. Ее трясло, когда, ухватившись за металл холодной пуговицы, она сумела освободить ее от оков петли, сразу же расстегивая молнию. Возбуждение Малфоя бугрилось, топорща тонкую ткань его нижнего белья, и действия девушки заставляли его вздрагивать от каждого невесомого касания.

Когда же ведьма уверенно скользнула под резинку белья, обхватывая ладонью толщину его члена, Драко напрягся, выматерившись в спутанные волосы девушки:

— Блядство. Гермиона, что же ты делаешь? — пробормотал волшебник, а девушка, впитывая каждую эмоцию на его лице, нежно улыбнулась.

Ее пальцы, сложившись в кольцо, обвели бархатную головку, скользнули по выступающим венам вниз, а затем вверх, вырывая из груди блондина такие греховно-сладкие стоны.

Волшебник задрожал, выровнялся, рывками освобождая их тела от остатков одежды, замер, когда почувствовал жар девичьих складок своим оголенным желанием. Гермиона отвела ладони на поясницу парня, шире разводя свои бедра, открываясь и доверяя ему свое тело.

Малфой качнулся. Скользнул по влажным складкам так дразняще, что ведьма в нетерпении закусила губу, ломаясь от потребности почувствовать его в себе. Но парень не спешил. Его серебряный взгляд, практически полностью поглощенный расширенным зрачком, сжирал каждую эмоцию, искажающую девичьи черты, пока он, покачиваясь, раз за разом, дразнил скопление ее напряженных нервов. Хватило его не надолго.

Отведя бедра назад, Драко ворвался в жар девичьего тела одним толчком, замирая от ее тесноты. Стоны сорвались с их губ одновременно. Словно мелодия их удовольствия, они повторились, когда Малфой, найдя в себе силы, повторил движение, погружаясь в ведьму на всю длину своего члена.

Гермиона чувствовала как трепещут ее стенки, как пульсируют, наслаждаясь таким сладким чувством наполненности, обхватывая естество блондина каркасом мышц. Она пылала, когда, немного привыкнув к ощущению ее тесноты, Драко толкнулся снова. Он выбрал мучительно медленный ритм, позволявший обоим привыкнуть к новым ощущениям, ломающим их тела, и не поддавался требовательным касаниям девичьих ладоней. Он всматривался в ее лицо, раскрасневшееся от удовольствия, в ореоле спутанных волос и с точно помутневшим от возбуждения взглядом. Парень глядел на нее так, словно красивее картины никогда не видел.

А Гермиона сыпалась.

Ее наслаждение, все чаще и чаще накатывающее ленивыми волнами на обнаженное тело, подводило ведьму к черте обнуления. Горящие глаза Малфоя, его хриплые стоны от каждого глубокого проникновения, растущий ритм его толчков и его губы на ее шее уверенно вели шатенку к океану удовольствия, готового поглотить ее в свои глубины. Но решающим стал его голос. Бормочущий в ее волосы, хриплый и надрывный, без конца повторяющий слово «Моя». Именно его звучание обрушило на тело ведьмы ураган услады.

Она затрепетала.

Задыхаясь ароматом кожи блондина, Гермиона вскрикнула от наслаждения, выбивающего из глубины ее грудной клетки остатки необходимого кислорода. Ее тело выкручивало, било в экстазе сокращающихся мышц, пока она, цепляясь за разгоряченную кожу Драко, пытаясь поймать хоть какую-то связь с реальностью.

Он дождался ее. Поймав слезливый от наслаждения взгляд шоколадных глаз, блондин толкнулся в ее пылающее тело несколько особенно проникновенных раз, догоняя ведьму в ее наслаждении.

Его затрясло в девичьих объятьях. Выкручиваясь от сладкой дрожи, блондин пульсировал в жаре ее тела, проживая собственное освобождение.

— Я люблю тебя, — тихим, охрипшим шепотом пробормотал он, когда последняя волна услады прошлась по его телу. — Слышишь, Гермиона? Я люблю тебя, — повторил уже увереннее, поднимая посветлевший взгляд, резко вдыхая необходимый кислород.

Его лоб и скулы были покрыты капельками пота, щеки разрумянились, а изогнутые в легкой улыбке губы светились краснотой на фоне мерцающей светлой кожи. Ведьма прерывисто выдохнула, смаргивая слезы выступившие на глаза от прозвучавшего признания, коснулась влажных прядей светлых волос.

— А я тебя, — зашептала девушка, касаясь воспаленных губ своими не менее воспаленными устами. — Люблю тебя и, кажется, уже давно, — призналась шатенка, всматриваясь в разливающуюся перед ней глубину серого взгляда, искрящуюся проблесками счастья.

И больше ему, кажется, ничего не нужно.

Только она — его крепкий тыл, защита и вера в его силы, их сын — живущий в спокойном мире, наслаждающийся своим детством, и он сам — завершающее звено их семьи, сумевший отстоять свою жизнь и любовь, так внезапно рухнувшую на его голову.

Вот она, картина его надежды, в один момент ставшая его реальностью.