***
Мерное тиканье часов отбивало ритм в тяжелой голове, пока она дышала через силу.
Двадцать два.
Его глаза.
Она чувствовала влажную ладонь, которая держала ее руку.
Двадцать три.
Меня слови.
Дверь с шумом распахнулась, и вошел судья, одетый в сливовую мантию, которая рябила на ее глазах.
Гермиона тут же вскочила на ноги, скидывая мокрую ладонь, которая ее лишь раздражала, и взглядом проследила за Честером Дэвисом, занявшим свое место во главе.
Двадцать четыре.
Я раскрою веки шире.
Послышался лязг цепей и звук работающего механизма. Гермиона мгновенно повернула голову и обнаружила железную и кованую клетку, которая въезжала с заключенным у себя внутри.
Двадцать пять.
Пора умирать.
Она почувствовала ту же руку, что до этого держала ее за запястье, и, повиновавшись, опустилась на свое сидение, оказываясь снова в пелене из дней, которые мгновенно затопили разум.
Один.
Он непобедим.
— Гермиона, все будет в порядке. Я с тобой, — сжав ее крепче, сказал Рон слева от нее.
Два.
Не трогай меня.
Она неотрывно вглядывалась в жесткое лицо, которое не выражало ничего, за исключением высокомерия и скуки, и мысленно кричала для него, что все будет в порядке.
Три.
Прошу, отпусти.
Даже в потрепанной тюремной одежде, с грязными волосами и посеревшим от голода лицом он выглядел дороже всех собравшихся в десятом зале, принарядившихся на его смерть.
Он расслабленно сидел на каменном полу, опершись на обшарпанные прутья, и скучающе оглядывал явившихся в закрытый зал.
Четыре.
В два раза шире.
— Слушается дело номер 01782, — раздался голос судьи, держащего толстую темную папку в бледных руках. — Драко Люциус Малфой, вы обвиняетесь в пособничестве Тому-Кого-Нельзя-Называть, массовых убийствах и организации этих убийств, многочисленных пытках, содержании пленных, насилии над пленными, применении Непростительных заклинаний и преступной деятельности по отношению к Министерству.
Повсюду послышались возбужденные шепотки и шокированные вздохи.
Одни из них были в восторге в равной степени с тем, как другие были в ужасе.
Единственное, что их объединяло, — все были счастливы, что он умрет.
Пять.
Я пришел опять.
— Вы признаете свою вину? — спросил низким голосом Дэвис, перекрывая рокот слушателей.
Малфой мучительно медленно перевел свой взгляд на судью и, усмехнувшись, обратился к залу.
Шесть.
Здесь будет месть.
Казалось, что температура мгновенно опустилась ниже нуля, покрыв сидящих инеем и слоем льда.
Семь.
Посмотри на меня.
Он неспешно обводил своими раскаленными зрачками зал, пока его глаза не выстрелили прямо.
Восемь.
Это была осень.
Гермиона перестала дышать.
Столкнуться с ним взглядом было равносильно удару под дых.
Она почувствовала, что холодная ладонь опять сомкнулась крепче, но ей было плевать.
Девять.
Обещай не верить.
Он смотрел на нее неотрывно, скользя едва касавшимся ее веснушек взглядом по лицу, ступая неуверенно на волосы, что были собраны в пучок и сжаты на затылке.
Малфой проследил за пальцами, которые лежали на ее руке, и обратил свой взор на Рона, что напрягся.
Десять.
Я хочу вновь здесь быть.
Он усмехнулся, снова возвращая серебро на ту, которая дрожала, замерев от жажды.
— Да, — разрезал воздух стальным голосом его холодный бас.
Одиннадцать.
Приди в себя.
Зал взорвался бурными криками после его заявления.
Гермиона не заметила, как вскочила на ноги и сама начала кричать.
Рука сомкнулась снова, потянув назад.
Двенадцать.
Я хочу тебя.
— Тишина в зале!
Гермиона скинула руку, что пыталась ее посадить, и обратилась к судье, что хотел удалиться.
— Сэр, — начала она, — я хотела бы выступить в защиту подсудимого.
— Гермиона! Что ты делаешь? Сядь немедленно, — шикнул Рон, в очередной раз за нее схватившись.
Дэвис обратил на нее темные глаза, которые виднелись под замыленными стеклами его очков.
Тринадцать.
Нам было по двадцать.
— Мисс Грейнджер, у подсудимого нет свидетелей защиты, и, насколько мне известно, вы сами были одной из тех, кого мистер Малфой держал в плену.
Четырнадцать.
Ты не сможешь солгать.
— Да, сэр, это правда.
Ахнувшие голоса в десятый раз за эти несколько минут могли заставить ее запустить в этот безвольный мусор Непростительное.
Пятнадцать.
Я хочу тебе сдаться.
— Но я не была пленницей.
— Гермиона, прошу, сядь... — вымученно прошептал Рон.
— Мисс Грейнджер, вы находились в Малфой Мэноре без права его покинуть почти целый год. Есть несколько десятков свидетелей, которые могут это подтвердить.
Она сглотнула, чувствуя пульсацию в висках.
Шестнадцать.
Мне могло показаться.
— Все верно. Я жила там, но Дра... мистер Малфой никогда не относился ко мне плохо. Он спас меня, — твердо произнесла она.
— Гермиона...
— Вы не учли все факты, сэр. Мистер Малфой был вынужден принять Темную Метку и служить Тому-Кого-Нельзя-Называть из-за влияния своей семьи. Его заставили сделать это, угрожая. Он был вынужден.
Семнадцать.
Твоя душа так прекрасна.
— Я жила в его комнате, и он заботился обо мне. Меня никогда не пытали. Он относился ко мне хорошо, и... И он спас меня. Если бы не он, я бы уже была мертва.
— Мистер Малфой, вам есть что сказать? — обратился к нему раскатистый голос судьи.
Восемнадцать.
Твои губы на пальцах.
Она наблюдала, как он встал, подобно грациозной рыси, поднимаясь на ноги и возвышаясь.
Он впечатал свою сталь в нее до темных бликов, что дымились.
Он смотрел в глаза, которые прожег.
— Я использовал на ней Империус.
Девятнадцать.
Крики в смятом пространстве.
— Нет! Это неправда!
— Гермиона, тише... Пожалуйста, сядь.
Она почувствовала, что ее прижали к твердому теплу.
— Тишина в зале!
Двадцать.
Чьи-то руки на пальцах.
— Я также использовал Обливиэйт, чтобы она не вспомнила об этом.
— Он врет! Он врет! — тихий голос обугливал связки.
Двадцать один.
Он непобедим.
— Мисс Грейнджер, если вы не успокоитесь, мне придется вывести вас из зала суда.
— Гермиона, тише. Тише, все хорошо. Пожалуйста, посмотри на меня.
Мокрые руки.
— Суд удаляется для вынесения вердикта.
Двадцать шесть.
Кто ты есть?
— Гермиона, посмотри на меня. Давай уйдем отсюда? Вернемся домой? Там Гарри, и Джинни, и моя мама. Они все ждут нас. Пойдем?
— Не трогай меня.
Гермиона перевела свой взгляд на скрытую и опустевшую под заклинаниями клетку.
Двадцать семь.
Убита в мишень.
Она вздрогнула, когда сливовые мантии вернулись на место через секунды, заставив сжаться до боли в глазах.
Двадцать восемь.
Это больше не осень.
— Драко Люциус Малфой, именем Визенгамота, вы приговариваетесь к двадцати пяти годам заключения в Азкабане. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — опустив молоток на дерево, он оборвал ей жизнь.
Двадцать девять.
Я в это не верю.
— Этот ублюдок должен умереть!
Тридцать.
Ты не должен мне сниться.
— Он заслужил поцелуй!
Тридцать один.
Он непобедим.
— Так ему и надо, пусть он сдохнет там после того, как окончательно сойдет с ума.
Тридцать два.
Это луна.
— Гермиона, пойдем.
Она почувствовала, что бежит, толкая тех, кто был с ней рядом.
— Отойдите.
Удар.
— Пропустите меня.
Удар.
— Да дайте же мне пройти!
Удар.
— Гермиона, стой!
Холодный металл решетки обжег ее ладони.
— Зачем ты это сделал, Драко... Зачем ты это сделал?
Холодный взгляд обуглил тьму.
Он медленно подплыл расслабленной походкой к вжавшейся в его заколотую клетку и прикоснулся пальцами к ее лицу.
— Не смей прикасаться к ней, ублюдок! — прорычал Рон где-то за спиной.
Она смутно ощущала, что он пробирался к ней через толпу.
Не трогай меня.
— Зачем ты сделал это, Драко? — прошептала Гермиона, роняя слезы на его ладонь.
Тридцать три.
Меня люби.
— Ты так уверена в том, что я сказал неправду, Грейнджер? — едва слышно пропел он.
— Да, Драко. Я уверена.
Тридцать четыре.
Укрой меня в мире.
Она чувствовала его мягкое тепло, что гладило ей кожу.
— Я не лгал, — продолжая ласкать ее скулы, он нежно ей проговорил. — Ты действительно была под Империусом.
Тридцать пять.
И тебе умирать.
— Ты была под ним настолько долго, что твой мозг не выдержал и выдал то, что я тебе внушал, за правду, — приблизившись к лицу, он прошептал ей в губы. — Ты свихнулась, Грейнджер.
Тридцать шесть.
Ты убьешь меня здесь.
— Неправда. Неправда. Ты любишь меня, — судорожно шептала Гермиона. — Я знаю, ты любишь меня. Ты заботился обо мне. Ты любишь меня, — с благоговением она выдыхала в его рот.
Чьи-то руки сжали ее пальцы, резко дернув на себя.
— Не смей ждать меня, — отрезал он, исчезая во тьме.
Она кинулась на клетку, ударяясь кистями до синяков.
— Ты любишь меня! Ты любишь меня, я знаю! Ты любишь меня!
— Гермиона... Пойдем, — обхватывая и отстраняя, Рон повел ее на выход.
— Он любит меня. Он врет. Он любит меня, — вцепившись в смятую рубашку побелевшими костяшками, шептала она.
— Хорошо-хорошо. Пожалуйста, пойдем домой.
Тридцать семь.
Ты ушел насовсем.
— Он любит меня.
Гермиона почувствовала пламя, что омыло их тела, и оказалась в месте, что лишало жизни.
— Гермиона! Милая, как ты?
Рыжие волосы.
— Дайте ей успокоительное, — пробормотал Рон, падая на диван. — Я, блять, не понимаю, почему мы вообще не усыпили ее и позволили пойти туда.
— Милая, держи.
Она почувствовала, что ей открыли рот и залили горький привкус трав.
— Эта мразь должна сгореть в аду, а ему дали всего двадцать пять лет.
Тридцать восемь.
В аду снова осень.
— Рон, замолчи.
Круглые очки опустились на колени.
— Гермиона. Как ты себя чувствуешь? Хочешь чего-нибудь? Как насчет того, чтобы отдохнуть?
Дрожащие кисти коснулись ее.
— Не трогай меня.
Гарри мгновенно одернул руку от нее, вставая и поспешно отходя.
— Хорошо.
Драко.
— Мне нужно вытащить его, — она подняла огромные глаза на замерших в гостиной. — Мне нужно спасти Драко. Он спас меня, и я тоже должна спасти его.
— Милая...
— Блять, Гермиона! — Рон в секунду подлетел к ней и схватил за плечи.
— Рон, не смей! Отойди от нее, — Джинни схватила его сзади и попыталась оттащить.
— Я устал! Я больше не могу это выдерживать, блять!
Тридцать девять.
Не смей мне верить.
— Он разрушил твой разум, Гермиона. Это все неправда. Он не спасал тебя. Это... Это ужасно, что он совершил, — его голос был пропитан болью.
Сорок.
Я люблю этот морок.
Ее зрачки в одно мгновение прояснились, разгоняя тьму, и она дикими глазами вперилась в него.
— Даже если и так, для меня больше не существует никакой другой реальности. Мне уже все равно, что послужило этому. Сейчас я могу жить лишь с тем, что я имею на руках, — твердым голосом отчеканила Гермиона.
Все стоящие вздрогнули.
Она подняла глаза на тех, кто трогал ее пепел.
Кто без разрешения его сдувал.
— И без него я жить на этом свете не согласна.
Вставая на ноги, она столкнулась с Роном.
Не трогай меня.
— Тебе нужна помощь, мы сможем тебе помочь. Я найду лучших целителей, мы сможем вернуть тебя, — в отчаянии бормотал он.
— Я не хочу возвращаться.
Шаг.
— Гермиона... Твой разум... Твой разум поврежден... Ты будешь говорить иначе, когда избавишься от этого.
Шаг.
— Не смей совершать что-то против моей воли, Рон, — прошипела она, уворачиваясь от него. — Пусть это будет отдано только тому, кто сделал это для меня до этого.
— Пожалуйста, послушай нас...
— Я не жажду излечиться. Я полностью здорова. По крайней мере, для самой себя.
Шаг.
— Гермиона, он насиловал тебя!
Сорок один.
Он непобедим.
— Он меня любил.
***
В самой темной комнате и в самой короткой ночи ей виделись его глаза, горящие на небе.
Ей жег сетчатку лунный свет, остывший серебром.
Промозглый холод рук, водящих линии на ее теле.
Дыхание, что остужало лед.
Все его жидкости, что влились ядом.
Все его силы, что он отнял у нее и даровал.
Ей виделись оставленные шрамы порезами на той руке, которая держала его сердце.
Ей виделась свобода, заимствованная у него.
Ей виделась победа, в которой разум был повержен.
Ей виделся дракон, который ее сжег.