тень себя
Год после войны был не временем, а зияющей воронкой. Он вытягивал из людей последние остатки света, заполняя их глаза тусклым, чужим взглядом. Гермиона шла по щербатому коридору родного дома, где обои всё ещё пахли лавандой, а полы скрипели под ногами — знакомо, уютно, и в то же время безжизненно. Дом больше не был домом. Он стал гробницей воспоминаний.
Она стояла перед пыльным зеркалом в прихожей, где отражение уже не напоминало ту, что была "лучшей ученицей Хогвартса". Бледная, с тусклой кожей, с мешками под глазами, которые не могли скрыть даже самые сильные чары. Красноватые глаза, губы, обветренные от холодного ветра и безразличия к самой себе. Волосы… бессмысленно спутанные, гнездо из волн, которое даже не стоило расчесывать.
На ней были коричневые штаны клёш, немного слишком широкие, провисающие на костлявых бёдрах. Кофта — длинная, мешковатая, не в тон, не по стилю, не по настроению. Но и какая, к чёрту, разница?
Из окна потянуло влагой. Воздух был натянут, как струна, пахнущий дождём и сырой землёй. Тучи сжимались над горизонтом, угрожающе тяжёлые, будто небеса тоже плакали за всеми, кого унесла война. Она натянула старые ботинки, скрипнув кожей, и вышла, даже не заперев дверь. Ей было всё равно — она знала, что больше сюда не вернётся.
Поезд был на платформе, но не тот, что она помнила. Хогвартс-экспресс, всегда красный, сияющий и живой, теперь казался обугленным изнутри. Даже воздух рядом с ним был чужой. Не пахло больше карамелью, шерстяными шарфами и свежими журналами — только железом, маслом и чем-то тревожным, будто грозой за секунду до удара.
Она едва успела на поезд. Порыв ветра хлестнул её в лицо, капли уже начинали сбиваться в струи. Под ногами сливались в лужи дорожки, отражая мутное небо.
И вдруг — взгляд.
Глаза Джинни Уизли. Когда-то — её солнечная, весёлая, порывистая подруга. Сейчас — пустота, обрамлённая тенью и молчанием. Джинни потеряла почти всех: Рона, Фреда, Перси, родителей... Гермиона попыталась кивнуть, но движение вышло каким-то сломанным. Ответа не последовало. Джинни отвернулась.
В поезде она выбрала пустое купе. Пыльный запах старой обивки, железа, перемешанный с холодной сыростью — всё напоминало заброшенный дом. Она опустилась на сиденье у окна. Дождь барабанил по стеклу, словно пытался пробиться внутрь. За стеклом раскачивалась трава, пригибаемая ветром. Грозовые облака ползли над равнинами.
Мысли ползли, как улитки по стеклу — медленно, оставляя за собой вязкий след боли. А если бы не было войны? Если бы её родители жили? Если бы...
Щелчок.
Дверь купе открылась.
Он.
Драко Малфой.
Они встретились глазами.
Его шаги — тяжёлые, но чёткие — будто звенели в голове. Он выглядел... не лучше. Лицо — бледное, синяк под глазом, губы иссушенные, как у неё. Но волосы по-прежнему уложены — словно он изо всех сил цеплялся за иллюзию порядка. За "аристократизм", который уже ничего не стоил.
Она не сдержала гримасу. Образы нахлынули: мраморные стены поместья Малфоев, крики, запах крови... нож Беллатрисы. Его взгляд. Тогда — холодный. Сейчас — другой.
Он вошёл. Закрыл дверь. Не сказал ни слова.
Скрежет колёс по рельсам усилился, словно мир чувствовал напряжение между ними.
Он улыбнулся. Сухо, натянуто. Облизнул губы.
Её передёрнуло. Мерзкое, липкое ощущение прошлось по позвоночнику. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — или будто ждал этой встречи.
В купе повисло молчание, плотное, как туман. Оно пахло дождём, старым деревом и чем-то недосказанным.
— Что тебе нужно? — её голос хлестнул, как удар плетью.
Малфой уселся напротив, развалившись с ленивой небрежностью, будто она была не больше, чем пыль под ногами. Его глаза — ледяные, серые, без единой эмоции. Только насмешка, прячущаяся в уголке губ.
— Спокойно, Грейнджер, — протянул он, растягивая слова с ядом. — Я всего лишь захотел посидеть в купе. Разве теперь даже дышать рядом с тобой — преступление?
Она прищурилась. Его тон — маслянистый, презрительный, как всегда. И это почему-то даже было легче, чем попытка каяться, которую она втайне боялась услышать. Нет раскаяния — значит, можно ненавидеть дальше. Честно. Без оправданий.
— Не думала, что такие, как ты, вообще возвращаются в Хогвартс, — прошипела она, не отводя взгляда. — Или тебе там просто нечем заняться среди развалин?
Он усмехнулся. И усмешка эта была почти мертва — сухая, хищная.
— А ты, оказывается, до сих пор умеешь кусаться. Я уж думал, война выбила из тебя даже это. Хотя нет... — он наклонился чуть ближе, и в его голосе прозвучала особая интонация — злая, низкая, с нажимом: — Она выбила из тебя почти всё остальное.
Её сердце болезненно дернулось, но лицо не дрогнуло. Только дыхание стало чуть резче. Он знал, что задел. И ему это явно понравилось.
— А ты, как вижу, всё такой же мусор. — Она подняла подбородок. — Только теперь без поддержки Пожирателей. Голый. Жалкий.
Гром прогремел, ударив где-то совсем близко. Купе на миг вспыхнуло светом, от которого всё — даже Малфой — стал серым призраком на фоне хлябного пейзажа за окном.
Он выпрямился, откинувшись на спинку кресла.
— Жалкий? — хмыкнул он. — Это ты сейчас в поношенных штанах и кофте, которую, судя по всему, ты нашла на обочине. Без друзей. Без семьи. Без цели. Ты и есть воплощение жалости, Грейнджер.
Она резко встала. Кровь стучала в висках. Она не знала, ударит ли его, или вылетит из купе — но внутри всё кипело.
— Заткнись, Малфой.
Он не сдвинулся ни на дюйм. Только глаза его блеснули — удовлетворённо. Он ждал этого. Он наслаждался этим.
— А то что? — прошипел он. — Снова будешь кричать, как в поместье? Помнишь, как визжала, когда Беллатриса резала тебе кожу? Я хорошо запомнил этот звук. Такой... пронзительный.
Её ноги подкосились, и она села обратно, сжав кулаки. Дышала тяжело, как после бега. Он перешёл границу. Прямо. Грубо. Безжалостно.
— Ты чудовище, — прошептала она.
Он усмехнулся.
— Возможно. Но я жив, в отличие от твоих идеалов.
И всё снова затихло. Только скрип рельсов и дождь, барабанящий по стеклу, сопровождали эту гробовую тишину.