VII
Две недели Хасан не ночует дома. И Кайпа, которая раньше делала все возможное, чтобы дети постоянно были у нее на глазах, сейчас вся замирала от страха, едва завидев Хасана. А приходил он разок-другой, и то только ночью.
Власти охотятся за теми, кого считают зачинщиками и активными участниками беспорядка во время схода. В их числе и Хасан. Арестован пока только Малсаг. Его схватили на пути во Владикавказ.
О Хасане властям известно все, что он делал на сходе: как носился с кинжалом, как снял шашку с раненого Гойберда, который ударом кола свалил казака и забрал себе винтовку, будто бы забыли. Видать, в общей свалке не заметили. А на Хасана кто-то донёс, будь он проклят. Трижды приходили с обыском. Потому Кайпа и боится. Стоит сыну войти – ей уж мерещится: стражники окружают дом и вот-вот схватят Хасана. И теперь она умоляет его не приходить домой. А Хасан, пожалуй, даже и рад этому. По молодости лет он еще не тяготится своим скитальчеством. Плохо ли: бывает, где хочет! Даже коня у Фрола угнал!..
…Нюрка вывела лошадь далеко в степь и отдала ее давно уже ожидавшему Хасану. Он поблагодарил и вскочил на коня. Девчонка поначалу, как всегда, улыбалась ему, но, когда он тронул коня, погрустнела, пошла с ним рядом и вдруг сказала:
– Приезжай еще!
Хасан молчал. Тогда она прошептала:
– Я тебе еще одного уведу!..
– Не надо! – покачал головой Хасан.
Ему и правда было не нужно. Он же не конокрад. Хватит одного. Конь отличный, продаст, купит пятизарядную винтовку. А остальные деньги принесет матери. Она подкопит к ним – и будет в хозяйстве лошадь… Да и Нюрку жаль, как бы в беду не попала.
Так думал Хасан. А Нюрка? О чем она думала? Почему вдруг стала грустной? Сердцем Хасан еще не угадывает причины ее печали. У него пока все преломляется иначе, как-то по-детски. «Я вернусь, – сказал он себе, глядя на босоногую девчонку, – обязательно вернусь. Не за лошадью, а с деньгами для Нюрки. Все, что останется после винтовки, отдам ей. Пусть купит себе ботинки и платье. Красивое платье! Это нечестно. Получить от нее такого коня и не поделиться деньгами!»
Перевалив через хребет, Хасан поехал не в Сагопши, а к Ачалукам. Он решил оставить лошадь двоюродному брату Кериму. Пусть тот и продаст ее.
Керим оказался дома. Договорились, что он отведет лошадь в Назрань и там сбудет ее. Поможет и винтовку купить. Держись тогда Саад!
Прошла неделя. Дважды заезжал Хасан в Ачалуки. А денег все нет. Кериму в один день не удалось продать коня и пришлось оставить его у зятя. Тот обещал тотчас по продаже привезти выручку. Но, видать, не так все просто.
– Черт бы побрал! – сердился Хасан. – Выходит, легче было увести с Терека, чем сбыть с рук?!
Очень ему обидно, что не сбываются радужные надежды. И нет тебе ни винтовки, ни ботинок и красивого платья у Нюрки…
Вчера ночью Хасан заезжал домой. Мать заметила, что сын как-то особенно грустен. Она не угадала, что именно гнетет его. Ей подумалось другое.
– Все не слушал меня, поступал по-своему. Видишь теперь, как это тяжело, – скитаться по чужим домам да по лесным чащобам. Жизнь Дауда тебя ничему не научила. А я ведь говорила об этом.
Хасан сидел и молчал. Только иногда исподлобья взглядывал на мать.
– Скоро осень, а там и зима, – продолжала Кайпа. – Неужто так и будешь мыкаться. Я с ума сойду.
– Ну и пусть осень. В школах я не учусь. Терять мне особенно нечего.
– Ты никак попрекаешь меня, что не учу вас?
– Да что ты, нани? Никто тебя не попрекает. Ты же сама говоришь, что я взрослый! Оно так и есть, a потомy давно все понимаю. Как ты можешь учить нас? В ингушских селах школ нет. А чтобы отправить в город или в казачью станицу, в ихнюю школу, нужны деньги.
Мать тяжело вздохнула и сказала:
– Ты и правда уже взрослый… И умный… Только зря ввязываешься в эту заваруху. Видишь теперь, что ничего вы не поделаете с властями. Ни Дауд, ни Малсаг и уж конечно ни ты.
– Не говори такт нани! Прошу тебя. Иначе я больше не буду приходить.
Кайпа замолчала. Но ненадолго. И скоро завела вроде бы про себя все о том же:
– С властью не сладить! За падишахом большая сила. Говорят, их род триста лет царствует. Завтра в Пседахе народ собирают. Слыхала я, что будет большой праздник. Триста лет сидят. Это, сынок, что-нибудь да значит.
– А раньше разве не было падишахов? Триста лет назад? – спросил Хусен.
– Не знаю, возможно, и не было, – пожала плечами Кайпа.
Все замолчали. Каждый думал о своем. Хусен о том, был ли и раньше царь, а если нет, то как тогда люди жили без царя? А у Хасана невольно екнуло сердце. На праздник, наверно, и Саад явится. Ему же, Хасану, туда и носу нельзя показать. Да хоть бы и можно, какой толк? Винтовки-то ведь все равно нет.
Кайпа будто разгадала мысли старшего сына.
– Ради бога, Хасан, – взмолилась она, – только не вздумай пойти в Пседах! Тебя могут арестовать. Доносчиков везде хватает!
– Не волнуйся, нани, не пойду я туда. Подожду, когда будет праздник по случаю свержения падишаха. На него-то я схожу!
– Хорошо, хорошо, – обрадовалась Кайпа тому, что хоть на этот раз сын ей не перечит. – Хусен сходит, потом нам расскажет, что там было. Может, падишах хоть в такой день что-нибудь хорошее сделает народу.
– Эх, нани, – улыбнулся Хасан, – и ты ждешь от него добра? Ну что ж, снимай платок и получше слушай, чтобы не пропустить мимо ушей хорошие новости!..
– Все люди ждут, говорят, выйдет помилование осужденным. Может, и тебе после этого простят, будешь опять как человек дома жить. Вся душа у меня изболелась.
Хасан промолчал.
– А еще, слыхала я, земли дадут.
– Нани, ну что ты говоришь! – обозлился Хасан. – Кто даст тебе земли? Угром или Мазай?
– Падишах даст. У них лишнее отберет и даст!
– Не дождешься ты этого. Болшеки, знаешь, что говорят? Оружием можно забрать у них землю! И только!
– А, это разговоры Дауда!
– Он не из своей головы выдумал. У него и в Грозном и во Владикавказе есть знакомые болшеки. Они все знают!
Кайпа приблизилась к сыну, положила ему на голову свою худую руку. И ласково, как в детстве, стала гладить.
– Будь осторожным, сынок. Не дай бог с тобой что-нибудь случится. Этого я уже не перенесу. Сколько выстрадала, чтобы вырастить вас. И вдруг теперь, когда мне уже казалось, что самое трудное позади…
Комок подкатился к горлу, и Кайпа не могла больше ни слова сказать.
И Хасан растрогался.
– Да что ты, нани, – обнял он ее, – ничего со мной не случится!
Кайпа еще долго утирала глаза краем платка, потом, немного успокоившись, сказала:
– Ложись, Хасан, поспи немного. Отдохни. Сегодня гяуры не придут. Не до того им перед завтрашним днем. Все, наверно, сидят в Пседахе.
– Пожалуй, и верно, – согласился Хасан. – Уйду с рассветом.
Всю эту ночь Кайпа глаз не сомкнула. Перештопала одежду Хасана и все думала, думала…
Перед рассветом Кайпа с трудом добудилась его.
– Вставай, Хасан, – шептала она, – пора уже.
Мать проводила сына все с теми же напутствиями об осторожности. И осталась посидеть у порога. Еще не совсем рассвело, когда вдруг явился Мажи.
– Вададай! Ты что в такую рань? Не случилось ли чего?
– Мы же идем в Пседах! – удивленно посмотрел на нее парнишка.
Без Мажи не обходится ни одно событие: ни похороны, ни свадьба. А в день байрама, едва мулла прокричит с минарета, он уже успевает обежать все дворы, в иные и по два раза заглянет в надежде, что в темноте, да среди других ребятишек его не разглядели и не запомнили.
– А Хусен разве не встал? – спросил Мажи.
– Да еще ведь и не рассвело!
– Мы вчера с ним договорились, что пойдем пораньше. Когда все закончится, там делать нечего.
Пока собрался Хусен, и солнце взошло. Мажи не дал ему позавтракать.
– Там поедим. Говорят, столько скота зарезали, всех накормят, идем только быстрее.
За воротами ребята увидели людей, идущих в Пседах. Мимо пронеслась тачанка с девушками. Одна из них играла на гармошке.
– Они тоже туда? – спросил Хусен.
– Ну конечно. В такой праздник там, наверно, и танцы будут.
Самого Мажи занимали, разумеется, не танцы. Ему бы только наесться до отвала.
У своих ворот стояла Эсет.
– А ты что здесь, Эсет? – спросил Хусен. – Видишь, все идут в Пседах! Пошли с нами?
– Нани не пускает меня. – Эсет захлопала метелками-ресницами – того и гляди, расплачется.
– Зачем же они тогда гармошку тебе купили?
Эсет пожала плечами.
– Там, говорят, не хватает девушек с гармошками, – пошутил Хусен. – Может, пирстоп пришлет за тобой фаэтон? Уж тогда-то, я думаю, мать отпустит тебя!
Эсет опять смолчала. Но по лицу было видно, что она уже сердится. А тут еще Мажи подлил масла в огонь:
– А может, за тобой и приедут. Кто еще, кроме тебя, сыграет «хаэца-обилла»?[54]
Вся обида девочки обрушилась на Мажи.
– Уж ты бы помолчал, плешивая голова! Тоже умник нашелся!
– Гусиные глаза! – огрызнулся Мажи, пониже натягивая свою старенькую шапчонку.
– Не старайся, не тяни шапку. Плешь твоя все равно видна.
Мажи покосился глазом, не находя, что ей ответить. Выручил Хусен. Он потянул за собой приятеля, напомнил, что надо торопиться.
– Спеши, тебя там заждались, – крикнула вслед Эсет, – хотят посадить тамадой! Но едва ли тебе удастся набить свой живот.
Мажи весь перекосился, обернулся назад, и неизвестно, что бы он сделал, если бы не Хусен.
– Ну что ты, Мажи, – сказал он, – будешь с девчонкой связываться? И вообще, зачем надо было про «хаэца-обилла» говорить? Ей же совсем недавно купили гармошку. За такой срок не научишься играть.
А в душе Хусен ругал себя. Это он все начал своими глупыми шутками.