V
Дом Мурада приземистый, длинный. Двор обнесен высоким забором – куда выше, чем у Соси. Если через забор Соси еще можно перелезть, то через Мурадов, кажется, только птица сумеет перелететь. Во дворе чистота и порядок. Глиняный пол веранды, что тянется во всю длину дома, намазан до блеска. Можно подумать, что человеческая нога здесь не ступает. Впрочем, чужой человек и правда редко бывает на этом дворе и на этой веранде.
Хусен не помнит, когда он в последний раз был здесь. Да и сейчас бы не завернул, не уговори его Керам.
Выехав из Нижних Ачалуков, Хусен очень скоро догнал Керама. Хусенов мерин был много быстрее, чем у Керама. Вместе они свернули на дорогу, ведущую в Сагопши. Хусен решил рано утром оттуда уехать на Терек. Домой ему нельзя. Там может быть засада.
Керам настоял, чтобы поехали к Мураду: он, мол, ближайший родственник и старший из всех, надо с ним посоветоваться.
У ворот они постояли изрядно, прежде чем вышел хозяин. Но вот наконец скрипнула дверь.
– Кто там? – спросил Мурад, выглядывая из-за дома, как из окопа.
– Это мы, – ответил Хусен тихонько, чтобы, кроме Мурада, их никто не услышал.
– Кто «мы»? У вас что, имен нету?
Керам назвал себя, а Хусену сделал знак молчать.
– Какой Керам? – снова спросил Мурад, не двигаясь при этом с места.
Керам назвал имя своего отца, но, решив, что и этого, может, мало, назвал еще и имя матери, родственницы Мурада. Сказал, что он из Ачалуков.
Только после этого Мурад отворил ворота.
– А кто это с тобой? – удивился он.
– Зайдешь в дом – узнаешь.
– Что вас заставило выехать в такое время? Не случилось ли беды?
Мурад был явно недоволен поздними гостями, нарушившими его привычный покой.
Привязав лошадей к плетню, оба вслед за хозяином вошли в дом.
– Вставай, жена, гости пришли! – сказал Мурад. Да таким тоном, будто в этом была повинна она.
– Гости? В такое время? – донеслось из темного угла.
Мурад и раньше-то никогда не радовался, если случай приводил к нему сыновей Беки. Хусен знал об этом и потому неохотно согласился идти сюда. «Можно себе представить, – подумал Хусен, – что с ним будет, когда он узнает, кто и зачем к нему пришел!»
– Проводи их в ту комнату, – предложила, все еще не выходя из своего угла, жена.
– Так там же спит Ахмет!
Ахмет, или Амайг, как чаще называли его родные и друзья, – единственный сын Мурада. Есть у него еще две дочери. Они старше и уже замужем. Сына отец любит до самозабвения. С детства старался предоставить ему все возможное. Четыре года учил в Магомед-Юрте, а последний год – во Владикавказе. Амайг знает русский, читает и даже пишет. И отец рассчитывал, что он станет писарем при сельском старшине, по времена изменились, по выражению Мурада – испортились, и учение пришлось бросить. Сейчас Амайг коротает время в Сагопши, а это, конечно, не то, что во Владикавказе или хотя бы в Магомед-Юрте, где у него друг. Васей зовут. Сын казака Егора, у которого он жил. Хорошая семья. Мурад часто бывал у них – то дров отвезет, то мешок кукурузы.
Амайг очень дружил с сыном своих хозяев. Они ходили в один класс и дома были неразлучны. Многие даже считали их братьями. Парень и сейчас рвется в станицу, думает, там все как в детстве. Так же будут коротать долгие зимние вечера: лузгать семечки, рассказывать друг другу были-небылицы, а то и съездят с Егором в Моздок или на охоту сходят…
Чуть не каждый день Амайг заводит разговор с отцом о том, что хочет побывать в Магомед-Юрте, но Мурад, словно его подпалят, делается весь красный, как пламя, кончики усов сразу опускаются – ни за что не соглашается отпустить сына. Каких только доводов не приводит: я опасно-то там, и мать с горя помрет в тревоге за него – вон ведь времена какие неспокойные… Ну, а из-за того, что им любой ценой хотелось удержать Амайга дома, и мать и отец потакали ему во всем, нянчились, как с малым дитем: согласись он – и в люльку бы положили…
Вот и сейчас гостей, видите ли, нельзя завести в комнату, в которой спит этот великовозрастный баловень. В каком из ингушских домов такое видано…
– Ну проводи их тогда в ту, крайнюю, комнату, – распорядилась жена.
«Позор-то какой, – подумал Хусен, разглядывая в полутьме лицо Мурада. – Хорошо хоть, мы не чужие люди, не осудим!»
Хозяин вывел гостей на веранду, прошел с ними в другой конец и пригласил войти в комнату.
– Зря беспокоишься, – сказал Керам, – мы бы и там посидели, со мной ведь…
– Нет-нет, заходите, – прервал его Мурад, – кто бы с тобой ни был – вы гости…
Он зажег лампу, предложил им сесть, но Керам и Хусен остались стоять.
– Садитесь оба. Посади же гостя, Керам.
– А ты, я вижу, не узнаешь его, – сказал Керам. – Это же Хусен, сын Беки.
Мурад ударил себя по коленям и вскочил как ужаленный:
– Да если бы я знал, что это ты, сопляк, стал бы я вас водить из комнаты в комнату!.. Надо же, и молчат.
Хусен опустил голову.
– Твоя мать жалуется, что ты проводишь дни и ночи черт знает где, говорит, новую власть завоевываешь. Как же ты в эту ночь остался дома? – спросил он, не скрывая ехидства.
– Власть мы уже завоевали, – ответил Хусен. – Мы – это те, кому она была нужна. И охраняют ее те, кому она нужна.
– Что ты говоришь? А вам она очень нужна? Вам а всяким другим бездельникам, которые шатаются там с вами. Думаете, наверно, что новая власть будет вас медом кормить? А?
– Этого мы не думаем.
– Смотрите, как бы даровой кусок в горле не застрял.
У Хусена забегали желваки, тонкие губы его плотно сжались. Он не на шутку разозлился. Вспомнилось, как Мурад всегда сторонится от дела и забот своих односельчан и отсиживается в одиночку. Имеет такой большой дом, а не поселил у себя пи одного кумыка-беженца… Мурад испытующе посмотрел на Хусена:
– Ну, а то, что я слышал, это правда или нет? Про дочь Соси… – пояснил Мурад.
– Да, это так, – ответил вместо Хусена Керам.
– Воллахи, что это за люди! – Мурад вскочил и подбежал к двери, словно собирался поделиться со всем селом. – Что вы делаете? Может, думаете, у меня других забот нет, только вашими делами заниматься? А? Всего час-другой назад прибежали, говорят, брата твоего убили, теперь вот…
– Кого убили? Хасана? – в один голос воскликнули Хусен и Керам. – Кто убил? Где?
– Успокойтесь, успокойтесь! – замахал руками Мурад. – Жив он. Ложный был хабар. Приехал, дома сейчас парень.
Хусен ничего не понимал. Что это – сон или явь? И правда ли, что Хасан сейчас дома?
– Воллахи, какая радостная весть! – вырвалось у Керама.
– Эта весть, может, и радостная, но то, что сказали вы, совсем не радостно. В такое время чем занимается! – Мурад метнул недобрый взгляд в сторону Хусена.
Но Хусен ничего не видел и не слышал. Сейчас он мысленно был с Хасаном и не представлял, как бы он посмотрел ему в глаза. А еще Хусен думал, как бы уйти из этого дома, где ему так тошно. Уйти? Но куда?
– Может, пошлешь сына за Хасаном? – попросил Керам.
– Послать сына! Еще чего придумал. Он нездоров. Сейчас не о Хасане надо думать, – сказал он и, остановившись посреди комнаты, пристально посмотрел на Хусена. – Я думаю о вражде, о тяжести, которую мне на горб взвалил вот этот сопляк! Сразу две вражды! Люди от одной не могут отделаться, а тут…
Не в состоянии больше слушать это брюзжание, Хусен внезапно сорвался с места и бросился к двери, но раньше, чем он взялся за ручку, Керам остановил его.
– Ты не пойдешь, я сам позову его, – сказал он, считая, что Хусен решил сбегать, повидать брата, – Оставайся здесь, скоро увидишь Хасана.
Мурад молчал, надеясь в душе, что и тот и другой уйдут наконец из его дома.
Керам вышел, а Хусен остался в постылой тесной комнате.
Мурад с минуту смотрел на него, потом развел руками и вышел. Хусен обрадовался. Даже комната вроде стала шире, но это только так показалось. Скоро он снова ощутил ее тесноту и вышел на крыльцо в надежде там вздохнуть полной грудью. Из дома отчетливо донесся голос Мурада. Он жаловался жене:
– Чем жениться, лучше бы своей матери платье купил. Дочь Соси не будет сидеть во вшах. И до чего же мне надоели эти ублюдки! Теперь вот и старший приехал. Хоть оставь им село и уезжай отсюда!..
Мурад вскоре поплатился за своп излияния. Его голос разбудил Амайга.
– Дади, какой это старший приехал? – спросил тот, входя в комнату.
– Никакой. Иди спи.
– А вы чего не спите?
– Мы тоже сейчас ложимся.
– Это не сын ли Беки приехал? А?
– Ну хоть бы и он. Тебе-то что от этого?
Амайг ушел к себе. Через минуту он вернулся одетый.
Мурад сразу все понял. Попытался удержать сына, сказал, что за Хасаном уже пошел человек и сейчас приведут его, но ничего не помогло.
– Иди тогда! – И он со злобой отворил дверь, – Ты, я вижу, такой же, как и они.
Увидев на веранде Хусена, Амайг спросил:
– Ты что здесь стоишь? Брат не пришел?
– Сейчас придет, – буркнул Хусен.
Амайг все же вышел за ворота.
Хусен прислонился плечом к столбу и прикрыл глаза, но не дремал, не до сна ему, хотя уже кричат вторые петухи и все тело ломит от усталости.
Вот заскрипели ворота и послышались шаги. Хусен открыл глаза и увидел Хасана. Брат шел впереди. Хусен рванулся ему навстречу, но Хасан прошел мимо, словно не узнал. Вслед за Амайгом он направился к двери дома.
– Идем и ты, если не прячешься от нас, – обернувшись, бросил Хасан озадаченному брату.
Три с половиной года Хусен не слышал голоса старшего брата. Такой же, как и прежде, может, чуть хрипотцы прибавилось. Характер, видать, тоже не изменился! Уезжал – ласкового слова не сказал, а вернулся вот – даже не поздоровался.
– Ну, что будем делать? – спросил Мурад, увидев входящего Хасана.
Хасан сердито сверкнул глазами.
– А ты что думаешь, ты же старший из нас? – ответил он вопросом на вопрос.
– Сейчас вы вспомнили, что я старший! Надо было раньше подумать об этом, когда все затевали! У людей в таких случаях принято прежде советоваться со старшими, а вы…
– Меня, ты знаешь, не было дома, и потому я не мог советоваться ни со старшими, ни с младшими.
– Можно подумать, раньше ты слушался старших, когда был дома, – с иронией произнес Мурад.
Хасан хотел что-то сказать, но Мурад прервал его:
– Если бы вы послушались меня, и в особенности ты, вражды с Саадом уже давно не было бы. Очень уж вы любите враждовать с людьми. А зря. Еще отцы наши говорили: «Враждующий сына не взрастит…»
– Мурад, из-за вражды с Саадом ты не переживав – решительно сказал Хасан. – Это – дело мое. Пусть мне не суждено взрастить ни сына, ни брата – свой долг я исполню сам.
– Десять лет дело тянется. Не такие мужчины, как мы, прощали кровь. Саад богатый человек, он заплатит…
Хасан не дал ему договорить.
– Мурад, ты, видно, никогда не поймешь меня. Я ведь уже говорил, что никогда не продам кровь отца sa деньги…
– А чем вы заплатите за дочь Соси, если он согласится примириться? А?
– Тем же, чем люди платят, – ответил Хасан.
Только тут Хусен почувствовал себя так, словно с него свалилась большая тяжесть. Значит, брат на его стороне!
– Да у вас ведь ничего нет, кроме вшей. Ничего! – Мурэд весь пылал от злости.
– В таком случае пусть Соси и его сыновья идут на нас войной. Как-нибудь устоим…
– А другие? Против других вы устоите? Как вы разделаетесь с теми, кто засватал эту девушку, кого вы опозорили перед всем миром.
– Пусть и они объявляют нам свою войну! – отрезал Хасан вставая. За ним поднялся и Керам.
– Какой ты смелый! – Мурад вскочил и забегал по комнате. – Ты, как и твой отец, замахиваешься занозой от ярма. А вам платят ударом ярма.
В день похорон Беки Хусен уже слышал разговор о ярме и о занозе. Тогда он не понял этих слов, теперь-то ему ясно, что их может постигнуть участь отца. Что делать? Пусть растерзают, но Эсет не будет женой другого. Благодарение богу, что Хасан понимает их, а вместе они сумеют выстоять…
– Может, тебя успокоит хотя бы то, что ярмо это тебя не заденет? – сказал Хасан. – Ты ведь себя исключаешь? Все «вы», «вы».
Подала голос жена Мурада:
– Еще как заденет – с него с первого спросят, старший всегда в ответе.
Керам долго терпел, не вмешивался в разговор, но наконец не сдержался:
– Ну чего вы разошлись? Чем обижать друг друга и укорять, давайте лучше о деле поговорим, решим, что делать.
– Да как можно решить, если никто тебя слушать не хочет? – вскинув руки, пожаловался Мурад.
– А ты скажи что-нибудь дельное, тогда послушаем, – сказал Хасан. – Но на примирение ценою крови отца мы не пойдем, пусть нам придется враждовать с тридцатью тайпами.
– Тогда делайте, что хотите, а меня оставьте в покое. Я человек мирный, и вражда с людьми мне не нужна. – Эти слова Мурад произнес, приложив руки к груди, словно молясь.
– Так бы сразу и сказал. Оставим. И тебя оставим и твой дом оставим, – сказал Хасан, быстро направляясь к двери.
Мурад стоял и молчал, боясь, что одно его слово может изменить решение Хасана. Только напрасно он этого боялся. У двери Хасан обернулся и сказал:
– В народе говорят: тот, кто боялся вражды, бегством не спасся. Не забудь этой поговорки.
Мурад и на этот раз промолчал.
Хасан изо всех сил хлопнул дверью. Хусен, Амайг и Керам вышли за ним. Они просили Хасана вернуться, смирить себя и попробовать договориться. Особенно старался, уговаривал Амайг. Он чуть не плакал, преграждая Хасану дорогу.
– Мурад – старший, к нему надо прислушаться, не стоит так обижаться, – советовал и Керам, но Хасан, не внимая уговорам, молчал и стремительно шел вперед.
– Где лошадь? – только и спросил он у Хусена, да так, словно свою требовал.
– Вон у забора, – тихо ответил Хусен. – Зачем она тебе?
Не отвечая, Хасан направился к тому месту, где стояли на привязи две лошади. Хусен пошел за ним.
– Куда ты хочешь ехать на ней, Хасан?
– За семь гор! – бросил брат.
Хусен не решился воспрепятствовать ему, но в душе обиделся: «Хоть бы сказал, куда едет».
– Это лошадь Исмаала, – попробовал остановить Хасана Хусен, – он, наверно, ждет ее. Я обещал утром вернуться.
Будто не слыша его слов, Хасан вскочил на коня и с иронией сказал:
– Тебе разве до этого? Ты ведь женился! Другой заботы у тебя не было.
И тут Хусен почувствовал, что брат недоволен им, а поддерживал там, у Мурада, потому, что уже не видит иного выхода.
Не проронив больше ни слова, Хасан направился к воротам и, так и не сказав, куда едет, когда вернется назад и что делать дальше, уехал. Ошеломленный, Хусен остался стоять посреди двора.