III
Осеннее нежаркое солнце поднялось чуть выше деревьев. Пятеро мужчин во главе с седобородым стариком в папахе, обмотанной белой чалмой, вошли во двор Торко-Хаджи.
Прохожие провожали их взглядами, пока старики не скрылись из глаз.
Что привело их? Не дурные ли вести? Встревожились люди, вопрошая друг друга.
Торко-Хаджи был один в доме. Увидев еще издали гостей, поспешил к себе и сын Торко-Хаджи Зяуддин. Он пригласил стариков в дом, а сам встал у двери и, попеременно переводя взгляд с одного на другого, старался догадаться о цели их прихода.
Шаип-мулла бывает у них, и потому Зяуддина его приход но удивил, но Элаха-Хаджи и Гинардко еще ни разу не переступали порог их дома, если не считать того, что прошедшей весной они, может, приходили хоронить его брата Абдул-Муталиба, погибшего в бою против белых под Владикавказом. В тот день в их дворе побывало все село.
Зяуддин разглядывал и Мурада, который так же, как и он, занял место около двери. Этого человека он тоже никогда не видел у себя в доме.
Был здесь и Соси. Он, как только ему предложили сесть, тотчас опустился на стул. Мурад же сесть отказался.
После взаимных расспросов о жизни и здоровье Шаип-мулла посмотрел на своих спутников, словно спрашивая, кто заговорит первым. Никто не вызвался, и тогда он начал сам:
– Хаджи, позволь, я объясню тебе причину нашего вторжения в твой дом.
Торко-Хаджи испытующе посмотрел на него. С каждым днем Шаип-мулла становился ему ненавистнее. Торко-Хаджи больше и больше убеждался, что он против Советской власти. Они все еще частенько беседуют – Шаип-мулла ходит к Торко-Хаджи чуть не каждый день, но отношения между ними резко ухудшились, хотя тот делает вид, что этого не чувствует. Вот и сейчас, заметив сердитый взгляд Торко-Хаджи, Шаип-мулла заговорил елейным тоном.
– Ты, может, хотел отдохнуть, а мы нарушили твой покой? Прости нас. Но не прийти мы не могли. Нас привели заботы о селе, о женщинах и детях. Не думать о них сейчас нельзя. Кто, кроме нас, станет о них заботиться? Кто предотвратит надвигающуюся беду, если не мы? Правильный путь народу можем указать только мы…
Торко-Хаджи слушал Шаип-муллу, и ему казалось, что это не он так гладко говорит, а кто-то другой. Голос Шаип-муллы постепенно терял свою сладкоречивость, жирное красное лицо, похожее на взрезанный арбуз, уже не улыбалось. Речь его раздражала Торко-Хаджи, действовала, как стук арбы по мостовой на страдающего бессонницей человека. Но Торко-Хаджи сдерживал свое раздражение, ждал, что, может, будет и умное слово. Но круг, по которому шел Шаип-мулла, был большой, и конца ему не предвиделось.
– Так вот, надумали мы зайти к тебе. Да будет мне могила тесной, если, не решаясь нарушить твой покой, мы долгое время не стояли в раздумье у мечети. Однако без тебя нельзя. Не ты ли самый уважаемый всеми нами человек? А значит, с тобой нам и решать, как помочь сельчанам нашим. Вот какие мысли привели нас к тебе, – закончил наконец Шаип-мулла.
Торко-Хаджи улыбнулся.
– Ты сам-то все понимаешь из того, что говоришь, Шаип?
Подняв руки, тот снова развел их.
– Я, конечно! Что тут не понимать?
– А я не очень разумею, к чему ты клонишь, – снова улыбнулся Торко-Хаджи.
Элаха-Хаджи усмехнулся, погладив свою большую белую бороду. У Соси задергался кончик уса – с ним это происходит всегда: и тогда, когда он сердится, и тогда, когда смеется. Гинардко сидел и покачивался из стороны в сторону, словно бы находился среди мюридов во время исполнения зикара. В душе он проклинал Шаип-муллу за бестолковую болтовню.
– Если это все же не секрет, расскажи мне толком, да покороче, что привело вас ко мне, – попросил Торко-Хаджи.
– Нет, зачем же секрет, если бы секрет…
Гинардко больше не мог сдерживаться. Его крепкое, как дуб, туловище перестало раскачиваться, большая рука с толстыми пальцами поднялась:
– Шаип, ты погоди-ка немного, я скажу…
Шаип-мулла посмотрел на его руку и пожал плечами:
– Говори, может, лучше скажешь.
– Лучше скажу или хуже, не знаю. Только бы людям понятно! – пробасил Гинардко и, взглянув на Торко-Хаджи, опустил глаза. Это он сделал не потому, что, как Шаип-мулла, не решался смотреть на Торко-Хаджи, просто привычка у него такая. Человек, владеющий такой отарой овец, не одной парой лошадей и многим другим, горд собой. Ему ли, Гинардко, бояться смотреть в лицо кому бы то ни было?
Торко-Хаджи, конечно, не всем чета. Это понимает и Гинардко. Но хозяйство у него не ахти какое. И вообще перед Гинардко гордиться нечем. Только и всего, что за ним сейчас идут все эти вшивые овчины, как презрительно называет Гинардко односельчан-бедняков.
– Торко-Хаджи, – сказал Гинардко, – у казаков большая сила. Их во много раз больше нас. И у них пушки и пулеметы…
– Одних тех, что в Магомед-Юрте, достаточно, – вставил Мурад.
– А ты помолчи, брат, – отмахнулся от Мурада Гинардко. – Казаки заняли Кабарду и Осетию. Не сегодня-завтра завладеют Владикавказом и Грозным. Тогда мы останемся без выхода, как зверь, окруженный охотниками.
– Разве не жаль тебе женщин и детей, Хаджи?! – вырвалось у Шаип-муллы. – Если мы пришли сюда ради себя, пусть мне могила будет тесной. Тревожимся за женщин и детей.
На Шаип-муллу Гинардко рукой не махнул. Дождался, пока тот закончит. Вытерев платком свое лоснящееся, красное лицо, он продолжил:
– Таким образом, затравленного зверя выкуривают, а затем убивают…
– А если этот зверь сам сдастся, тогда что бывает? – прищурившись, спросил Торко-Хаджи. – Его пожалеют? Оставят в живых?…
С минуту все молчали. Гинардко тоже не знал, что ответить. Встретившись взглядом с Торко-Хаджи, Шаип-мулла пожал плечами, хотя прекрасно понимал, что ни один охотник в такой ситуации не оставит зверя в живых.
– Говоришь, оставят ли в живых? – переспросил Элаха-Хаджи, погладив свою белую бороду и крепко сжав ее в кулак. – Если этот зверь не вреден, его можно и не убивать. Приручить можно.
– Хочешь сказать, что и нас можно приручить!
– Иного выхода нет! – Гинардко развел своими большими руками.
– Клянусь всеми коранами, которые хранятся в Мекке, что нет иного выхода, – заключил Элаха-Хаджи.
Шаип-мулла покачал головой и промолчал. Хотел, видно, что-то сказать, но решил, что те двое высказались и за него. Сами взялись за дело, сами пусть и завершают.
Шаип-мулла не станет спорить, не хочет он открыто идти против Торко-Хаджи. Неизвестно, что еще будет. Если утвердится новая власть, Торко-Хаджи пригодится Шаип-мулле. Только бы он не обозлился, что Шаип-мулла пришел сюда с этими людьми.
«Эх, знать бы, какая же власть в конце концов утвердится, – подумал Шаип-мулла, – тогда бы не пришлось изворачиваться!»
Торко-Хаджи сидел, так низко опустив голову, словно шея не держала ее, и был явно недоволен. Метнув из-под густых бровей сердитый взгляд на Гинардко, он сказал:
– Заруби себе на носу: вашим охотникам вайнахов не приручить! Так и знай!
– А болшеки приручат их? – покосился Гинардко своими бычьими глазами.
– О них не говори. Они не на охоту вышли. У них совсем другое на уме. Болшеки думают о народе, о его благе. Я верю им, и вам бы всем пора поверить…
– Торко, прости, я перебью тебя, – вступил в разговор Элаха-Хаджи. Сам хаджи, он не удостоил Торко-Хаджи полного имени. – Допустим, что, как ты говоришь, эти болшеки хотят создать рай на земле…
– Я не говорю, что они хотят создать рай. Болшеки дают людям землю, свободу, равные с другими народами права…
– Хорошо, хорошо! Пусть они дадут народу все, что ты сказал. А вред, который будет нанесен правоверным? Об этом ты подумал?
– Мы не можем жить, посадив себе за пазуху этих болшеков, – вмешался Гинардко. – Пуля обожжет и живот и спипу. Я не хочу умирать из-за них.
– Мы-то и умрем – не беда, – вздохнул Шаип-мулла. – А вот женщин и детей жалко! Я не знаю… – Он пожал плечами, опустил глаза и почти шепотом закончил: – Зачем земля и свобода, коли погибнут родные и близкие?…
– Вот именно! – согласился Гинардко. – От недостатка земли еще никто не умирал…
– Умирали, Гинардко! – сказал Торко-Хаджи. – Одни умирали оттого, что не имели ее, голодали, другие умирали в борьбе за землю. Не из-за земли ли погиб Беки? Кому не больно, тот не стонет. Вот так-то!
– До сей поры я жил болью своих аульчан, – вспылил Гинардко. – И сейчас этим живу. Не то не сидел бы сегодня под твоей крышей. Не нужны нам войны. Отцы наши говорили: «Война сыновей не рождает, она уносит их».
– Воллахи, правильно они говорили! – воскликнул Элаха-Хаджи, поглаживая при этом бороду.
– Согласен с тобой, верно говорили, – поднял руку Торко-Хаджи. – Моего сына тоже война унесла.
Прошло больше двух месяцев со дня гибели Абдул-Муталиба, но до сих пор никто еще не слышал, чтобы Торко-Хаджи произносил его имя.
– Вот видишь! Ты на себе испытал все зло войны! Зачем же другим желать того же? Не одна мать останется без сына, не один ребенок осиротеет…
Торко-Хаджи решил покончить с этим пустым разговором. Нового они ничего не надумали и не надумают. Это ясно.
– Каким же образом вы хотите предотвратить зло? – спросил он, резко вскинув голову.
– Не будем лезть куда не следует, тем и убережемся! – проговорил Элаха-Хаджи.
– Как это понимать?
– Очень просто! – рубанул своей огромной ладонью воздух Гинардко. – Надо немедленно отозвать всех наших людей, что несут караул на дороге у Магомед-Юрта. Пусть возвращаются восвояси. Потребовать этого должен ты. Кроме тебя, они никого не послушают…
– Нам нет дела до того, куда рвутся казаки, – добавил Элаха-Хаджи. – Пусть себе идут хоть во Владикавказ, хоть в Грозный, только бы нас не тронули!..
– Бичерахов, говорят, обещал не причинять никакого ущерба трем нашим селам, – продолжал Гинардко, – если мы дадим им свободно пройти по дороге…
– Неужели вы действительно рассчитываете, что я помогу вам в таком подлом деле? – сверкнув глазами на Гинардко и на Элаха-Хаджи, проговорил Торко-Хаджи. – Так знайте же, этому не бывать!
– Ну а то, что затеяно тобою, – сказал Гинардко, – тоже не свершится! Там вон какая сила! Мы по сравнению с пими – что лист против дерева. Они уже Кабарду заняли и Осетию тоже. Кабардинцы во главе с князьями очищают свою землю от болшеков и их сторонников, а осетины не сегодня-завтра будут в войске у Бичерахова.
– А казаки давно с ним! – вставил Элаха-Хаджи. – Ни за что нам не уцелеть в таком окружении…
Шаип-муллу от нарисованной картины бросило в жар. Утерев лоб рукавом бешмета, он глубоко вздохнул. Соси весь сжался. У него уже не только кончик уса – и губа стала дергаться.
– Не вздыхай так тяжело, Шаип, – усмехнулся Торко-Хаджи. – И не верь всему, что слышишь.
– А разве это неправда? – взорвался Элаха-Хаджи.
– То, что Сунженские казаки дерутся между собой – это правда! И то, что в Самашках сейчас идут бои, – это правда. А еще, да будет вам известно, Сунженские казаки встали на сторону советской власти и с боями пробиваются к Грозному! Вот какая она, правда! – бросил в ответ Торко-Хаджи. – Неправду ты сказал и про кабардинцев и про осетин.
– Правда это или неправда, нам от этого никакой пользы! – сказал Гинардко.
– Мы с вами не договоримся. Соберите село и обсудите все с народом. Я сделаю так, как решит село и Совет. Не забудьте, кстати, и с его членами переговорить.
– А мы-то думали, что с тобой нам легче договориться… – Элаха-Хаджи, взявшись одной рукой за поясницу, с трудом поднялся с места, – Видно, все должно свершиться по предсказанию святых и мудрецов! Случится невиданное, и все мы столкнемся лицом к лицу с опасностью, тогда и ты поймешь, что был неправ. Увидишь, что вся эта голь, так называемые болшеки, бросят тебя и разбегутся – те, кого не успеют повесить. Может, тогда надумаешь к нам прийти – мы-то тебя не оставим в беде.
– За меня не тревожьтесь! – махнул рукой Торко-Хаджи. – Я достаточно пожил на этом свете. И жил не для себя. Если бы не такое горячее время, сидел бы преспокойно дома…
– Об этом-то они тебя и просят, Хаджи, – протянул к нему руки, словно в мольбе, Шаип-мулла, – чтобы сидел дома, исправно молился и перебирал четки!..
– Вот именно! – подхватил и Тинардко. – Клянусь могилой, которой нам никому не миновать, что нужды ты бы не знал. Ни в чем бы тебе от нас отказа не было!
Торко-Хаджи покачал головой и, с сожалением глядя на Гинардко, сказал:
– Всю свою жизнь я надеялся только на свои руки. На чужое добро не зарился и не позарюсь.
– Что верно, то верно! Верно, как то, что мы стоим в этой комнате. Я знаю, ты даже подношения велел отдавать сиротам, – попытался на всякий случай польстить Шаип-мулла…
– Элаха, ты сказал, что по предсказанию святых должно произойти невиданное…
– Не знаю, невиданное произойдет или нет, по власть эта существовать не будет!..
– Я не меньше твоего читал джай и Коран…
– Верно говоришь! – угодливо подтвердил Шаип-мулла.
– Погоди, Шаип… Так вот, Элаха. Читал я много, а подобных предсказаний не встречал нигде…
– Еще встретишь, Торко. Внимательнее вчитывайся. Впрочем, сейчас тебе не до того. Болшеки ввели тебя в заблуждение.
Элаха-Хаджи шагнул к двери, другие тоже стали надевать чувяки. В это время во дворе кто-то позвал хозяина.
Зяуддин вышел и ввел Хусена.
– Ты как сюда попал?! – удивился Мурад.
– Приехал, чтобы поднять тревогу, – ответил Хусен, тяясело дыша.
– Какую тревогу? Что случилось? – посыпались со всех сторон вопросы.
– Помолчите, дайте человеку сказать, – унял всех Торко-Хаджи. – Что за тревога, сын мой?
Гинардко, словно у него что-то застряло в горле, выпучил свои похожие на бычьи глаза и весь обратился в слух.