V
Сагопшинские сотни с утра охраняют восточную сторону села: до самого Магомед-Юрта расставлены посты, которые тотчас должны сообщить, если вдруг появится враг. А о том, что деникинцы собираются напасть, стало известно еще накануне.
Несколько дней назад генерал Султан-Клыч-Гирей требовал, чтобы через Алханчуртскую долину пропустили его дивизию, движущуюся в сторону Грозного. Старики – представители трех сел – ответили ему решительным отказом.
– И вы мусульмане, и мы мусульмане, – попробовал припугнуть их генерал, – мне не хотелось бы воевать с вами. – Но сломить сопротивление ему не удалось и пришлось искать другой путь.
Он ушел за хребет и направился в Грозный вдоль Терека. Ушел, конечно, не потому, что не хотел нанести ущерб ингушам, а потому, что боялся столкновения с ними. Знал и он, и другие белогвардейцы, что ингуши составляют грозную силу.
Уходя, генерал тем не менее посеял тревогу.
– Я уйду, – заявил он, – но скоро вы хлебнете лиха: на вас идет такая силища, только держитесь.
– Против силы выставим силу, – ответили ингуши.
С того дня жители трех сел не спят спокойно. Чистят винтовки, точат кинжалы, запасаются патронами. Даже недоброжелатели советской власти и те обеспокоены. Они трясутся за свое богатство: как бы пришельцы не забрали всех их запасы кормов и хлеба! В Кабарде ведь было такое…
А белые приближались. На станции Черноярской темной ночью высадились с поезда два батальона пехотинцев Деникина и с ходу заняли кабардинское село Ахлой-Юрт, что граничит с ингушами. Другие части деникинцев в ту же ночь высадились в Моздоке и подошли к Магомед-Юрту. Того и гляди, пойдут к селам Алханчуртской долины.
Торко-Хаджи держит все силы в боевой готовности.
С запада доносятся пушечные выстрелы. Сагопшинцы внимательно прислушиваются. Они знают, что кескемовцы и пседахцы уже вступили в столкновение с врагом. Люди с трудом сдерживают себя, но понимают, что выступить на помощь соседям сейчас нельзя. С минуты на минуту ожидается наступление с востока, и договоренность у жителей сел такая: сагопшинцы в случае чего будут сдерживать натиск врага с востока, а пседахцы и кескемовцы – с запада.
Кескемовцы столкнулись с врагом накануне ночью. Деникинские разведчики убили шесть ингушей – из тех, что несли охрану на границе с Кабардой, и двинулись на вайнахские села…
Было за полдень, когда во двор к Торко-Хаджи торопливо вошел Малсаг, после гибели Исмаала возглавлявший Совет на селе.
– Пора выступить! – сказал он осипшим голосом. – Гибнут люди!
– Ты прав! – согласился Торко-Хаджи. – Оставим посты. В случае нападения с востока повернем обратно, а сейчас надо идти на помощь соседям.
– И скоро над селом разнесся голос Торко-Хаджи, призывающий на сход…
– Люди, вы слышите выстрелы? – сказал Торко-Хаджи, обращаясь к собравшимся, и показал на запад.
– Слышим, как не слышать?
– Все, наверно, знаете, что это деникинцы идут на нас, хотят вернуть в наши села старые николаевские порядки!
– Не бывать этому! – закричали со всех сторон.
– Мы ждали нападения с востока, – продолжал Торко-Хаджи, – но пока тихо, я думаю, надо идти на помощь туда, где бой уже в разгаре…
По площади разнесся гул одобрения:
– Правильно говоришь!
– Надо выступить!
– Не показывать же врагу спину!
Торко-Хаджи поднял руку, воцарилась тишина.
Теперь заговорил Малсаг:
– Я вчера только прибыл из Владикавказа. Там тоже идут бои. И в Долакове, и в Кантышеве тоже ингуши поклялись, что пока хоть один из них будет жив, деникинцы не пройдут!..
– Не пропустим их и мы!
– Эржакинез уже телеграфировал Ленину, что ингуши, как один, поднялись против Деникина! – закончил Малсаг.
– Правильно сделал! Все будем стоять стеной, пока души наши в теле!
Торко-Хаджи спросил:
– Все поняли, люди?
– Как не понять!
– Нужно ли говорить дальше?
– Какие еще разговоры!
– Тогда выступаем! Да сопутствует нам удача!
Всадники прямо с площади взяли рысью. Только немногие, кого призыв Торко-Хаджи застал не дома, ринулись седлать своих коней да прощаться с семьями…
Поравнявшись со своим двором, Хасан придержал мерина. У ворот, держась за плетень, ни жива, ни мертва стояла со слезами на глазах Кайпа. Грохот выстрелов окончательно перепугал и без того израненную горестями женщину.
– Возьми себя в руки, нани! – Ласково сказал Хасан. – Не оплакивай раньше времени. Смерть меня не возьмет. У меня еще много дел в этом мире. – Он криво улыбнулся.
– Брата хоть заверни назад! – взмолилась Кайпа.
– Какого?
– Хусена. Какого же еще? Едва ноги передвигает, а тоже поехал! Пока я младшего искала, этот исчез!
И верно, пока Кайпа бегал вокруг мечети в поисках младшего, не кто иной, как Султан привел Хусену исмаалова коня и он же, Султан, помог больному еще Хусену забраться в седло.
– Хоть бы один из вас был мне опорой, – сокрушенно сказала Кайпа. – Раньше младшенький был со мной. А теперь вот и он, ни слова не говоря, исчезает, будто в землю проваливается…
Хасан не стал больше слушать сетования матери. Кивнул ей на прощание, пришпорил коня и ускакал. Да так быстро, что мать очнуться не успела. Если бы она, бедная, знала, что Султан уже последовал за братьями – ускакал вместе с другими сельчанами на своем старом мерине!
– Помоги мне, о Дяла! – взмолилась Кайпа. – Не знаю, о ком больше тревожиться. Их ведь четверо, а я одна!
Четвертым был сын Хусена – Суламбек…
А во дворе у Соси тем временем стоял крик-шум.
– Не пущу я тебя! – кричал Соси. – Хватит и того, что мы пережили за эти три года! Виданное ли дело, божьей милостью жив остался, так нате вам, опять его потянуло к войне.
– Пусть идет, пусть, – сказала Кабират. – Из уговоров твоих ничего не получается. Другой вон тоже где-то шатается!..
– Да зачем ему идти, ради чего? – развел руками Соси. И вдруг, совсем понизив голос, зашипел, точно змея: – Стоит этому старому Торко-Хаджи взобраться на минарет и прокричать – как все готовы умереть. Ему-то, доживающему последние дни, все од но – погибнуть или остаться живым…
– Я не могу сидеть сложа руки, – твердо сказал Тахир, – когда всему селу угрожает опасность!
Подойдя совсем вплотную к сыну, Соси, словно бы тайну какую сообщая, сказал:
– Да нам эта опасность не угрожает, пойми ты, наконец. А? Понял меня? Деникинцам нужны те, кто за большевиков. Пусть приходят, пусть уничтожат большевиков. И всех, кто идет за ни ми, всех голоштанных и голодных бродяг. Мы не нужны, слышишь ты?
– Нет, он тебя не слышит, – сокрушенно проговорила Кабират.
– Верно, не слышу, – ответил Тахир. – Не слышу и слышать не хочу таких слов. Стыдно мне за тебя, отец! – С этими словами он повернул коня и повел его к воротам.
Через минуту его уже и след простыл.
У своего дома с кем-то разговаривал Гойберд. Из-за утла на иноходце показался Шаип-мулла. Он повернул не туда, куда ехали все, а на центральную улицу села.
– Куда же он? – воскликнул Гойберд. – Все люди-то едут в другую сторону? Эх, если бы у меня был такой конь, я бы ни ми нуты здесь не стоял. И не гадал бы, куда мне ехать. Ускакал бы вслед за своим Мажи! – Гойберд тяжело вздохнул, затем добавил: – А пешком конечно же разве доберешься туда?
Откуда ни возьмись появился Шапшарко. Увидев Шаип-муллу. Он улыбнулся и, щелкнув кривой своей челюстью, как затвором винтовки, прошамкал:
– О Шаип-мулла, ты что же? Люди едут вперед, а ты назад.
– Иди своей дорогой и не болтай, – бросил тот, махнув рукой.
– Ведь твой жай говорит, что все будет так, как предписано Богом. Что же ты боишься?
Шаип-мулла больше ничего не сказал и не обернулся…
Увидев едущего позади себя Тахира, Хасан придержал коня. Как бы там ни было, а они ведь родственники. Тахир нагнал его. И какое-то время они ехали рядом и молчали. Хасан никогда не отличался особой разговорчивостью, а у Тахира после отцовских откровений до того было муторно на душе, что язык будто к нёбу прилип!
Впереди длинной вереницей мчатся всадники. Некоторые из-за тесноты едут по обочине дороги. Только там труднее лошадям: снега, как никогда, много. Но день, к счастью, теплый.
– Похоже, что снова пойдет снег, – заговорил наконец Тахир. взглянув на небо.
– Похоже, что да, – согласился Хасан, – как-никак месяц снежинки.[71] Удивительно еще, что так тепло.
– Вот бы завтра такой день выдался, – продолжал Тахир. По том задумался о чем-то, прищурил глаза и, взглянув вперед, глубоко вздохнул и добавил: – Не одного завтра отвезут на кладбище, а мертвому, в общем-то, все равно, каким будет день и где душа Богу отдана…
– Да… – вздохнул в ответ Хасан.
– Хотя мне, пожалуй, и не все равно. Я бы хотел, чтобы меня похоронили свои люди в своем селе. На войне и на чужбине я всегда думал об этом. И сейчас вот тоже…
– Что ты вдруг за разговор затеял? – недовольно глянул на не го Хасан. – Рано готовишься умирать. Повоевать бы еще надо.
– Умирать-то я не готовлюсь, а что-то неладно на душе. – Он чуть помолчал и добавил: – Ты не думай, что я боюсь смерти. Смерть – это полбеды, если тебя и твой дом уважают люди, твои сельчане. А о себе и о своем доме я этого сказать не могу. Брат, проклятый и Богом и людьми, занимается конокрадством да раз боем, а отец помешался на своем добре, от жадности высох, одни кости остались. Ни тому, ни другому нет дела до забот односельчан. Вот и сейчас, когда я выезжал со двора…
Тахир хотел пожаловаться на отца, но в это время впереди заиграла зурна.
Он удивленно посмотрел туда.
– Что это? Кто играет?
– Вон тот, что едет рядом с Торко-Хаджи, – кивнув вперед, ответил Хасан. – Для поднятия духа людей, верно. Мне, например, достаточно только услыхать выстрелы. А другим зурна вселяет воинственный дух и уверенность…
Вереница всадников то выныривала на возвышенность, то исчезала из глаз. Впереди всех ехал Торко-Хаджи на своем сером скакуне.
Тахир продолжал свое:
– Единственным человеком в нашей семье была Эсет. А мы все…
Он не договорил. Их догнал всадник и прервал разговор. Это был Шапшарко.
– Поглядите, как родственнички едут рядом! – сказал он, едва поравнявшись, и довольно присвистнул.
Больше Тахир не возвращался к своему разговору. Он ехал с опущенной головой.
Всадники потянулись вверх по косогору.
– Разве по низу, по плоскости, не легче было бы лошадям? – спросил Хасан.
– Можно подумать, едущий впереди Торко-Хаджи без совета не знает, что делать? – улыбнулся Шапшарко.
– На склоне снега меньше, – попробовал высказать свое мнение Тахир, но Шапшарко не дал и ему договорить:
– Это не из-за снега вовсе. Он хочет, чтобы нас скорее увидели, узнали о нашем прибытии. Гяуры перепугаются, а у наших поднимется дух. Эх вы, понимать надо!
Хасан укоризненно взглянул на Шапшарко, но промолчал. Не хотелось с ним разговаривать. Не любил он его, и вваливающуюся щеку его видеть не мог, и постукивания челюстей не терпел.
– О, да это же дети едут вон там, – произнес Тахир, указывая вперед кнутовищем.
– Не может быть! – покачал головой Шапшарко.
– Воллахи те, кого я вижу, это дети. Но что они здесь делают? Хасан тоже удивленно посмотрел на двух маленьких всадников, ехавших недалеко от дороги. Один хлестал прутом еле плетущегося коня, другой то отъезжал вперед, то придерживал ход своей лошади, дожидаясь второго.
– Надо же додуматься – пустить в такой путь сосунков, – покачал головой Хасан. Затем он вгляделся и вдруг удивленно воскликнул: – один из них никак наш Султан?
Хасан наперерез подскакал к мальчишкам и крикнул:
– Вы куда едете? А?
Султан молча уставился на гриву своего коня.
– Не дают нем ехать по дороге, пристают с вопросами, куда да зачем, – ответил другой, – вот мы и съехали на обочину.
– Поворачивайте-ка своих меринов! – крикнул Хасан. – Тогда к вам никто не будет приставать.
Султан не стал возражать и повернул назад в село, другой чуть помедлил, но, глянув на удаляющегося товарища, тоже завернул своего коня и нехотя поехал вслед.
– Сопляки! – ругался им вдогонку Хасан. – Воллахи, их надо было высечь кнутом.
У грушевой балки человек двадцать отделились от конницы и поскакали вверх, к гребню.
– А это еще что? – произнес Шапшарко, взглянув туда. – Куда они направляются?
Ему никто не ответил.
Отделившиеся всадники быстро скрылись. И Шапшарко и Хасан вскоре забыли о них. Но вот внизу, на равнине, показались другие. Много их было, как муравьев в муравейнике! И непонятно, то ли они двигались вперед, то ли стояли на месте.
– А не дерутся ли уже наши с ними врукопашную? – предположил Шапшарко.
Ему никто не ответил. Хасану и Тахиру тоже показалось, что там бьются врукопашную. Но, подъехав совсем близко, они увидели, что между противниками было еще большое расстояние.
Как выяснилось, пседахцы и кескемовцы противостояли врагу упорно. Для деникинцев это было полной неожиданностью. Почти весь Северный Кавказ они прошли без поражений и уже считали, что нет такой силы, которая может устоять против них. Уверенные в себе деникинцы вступили в Алханчуртскую долину. Одетые как на парад, вооруженные до зубов, они вышагивали, словно были уже хозяева этой земли. И вдруг на тебе: вайнахи поломали ряды деникинцев – и куда девалась их спесь, их уверенность, что еще до полудня они займут Кескем…
Вскоре бой стал разгораться. Вайнахи поначалу только сопротивлялись, а потом перешли в наступление.
Хасан разглядел красные полоски на шапках некоторых из партизан и понял, что это пседахцы. Он видел такие повязки у солдат, которые перешли ни сторону революции.
– Держись, молодцы! – вывел Хасана из раздумий чей-то голос. Он вгляделся и узнал Мусаипа, командира пседахцев.
Там же мелькнул и Эдалби-Хаджи из Кескема.
– Газават за народную власть! – воодушевлял он своих.
– Пусть тот, кто покажет врагу спину, повяжет на голову платок своей жены! – слышалось в рядах вайнахов.
Вот кто-то один вырвался вперед и пошел прямо на врага, стреляя на ходу.
– Что он делает?
– Кто это?
– Сын Эгало из рода Кортой! Камбулат!
– Самого Эгало, беднягу, говорят, убили. Да пребудет он в блаженстве там, куда вознесся!
– Камбулат, как узнал о гибели отца, места себе не находит.
– Еще бы!..
– Эй, Камбулат, пригнись хотя бы! – закричали вслед бежавшему, а он в этот миг вдруг остановился и, покачнувшись, рухнул навзничь.
К нему с надеждой еще помочь кинулись несколько человек. А вокруг вдруг закричали:
– Сагопшинцы, братцы!
– Торко-Хаджи!
Радостная весть тотчас облетела все позиции.
Группа пседахцев, высланная вперед Мусаипом, заставила умолкнуть пулеметы противника.
Смельчаки подкрались и неожиданно атаковали врага. А тут подоспели и сагопшинцы, отделившиеся у Грушевой балки.
Покончив с пулеметами, всадники понеслись к Ахлой-Юрту, чтобы ударить в тыл врага.
– Бей, гяуров! – крикнул Торко-Хаджи и, размахивая своей длинной шашкой, помчался вперед.
– Бей! Гони! – раздалось внизу.
Все кругом гудело и трещало от винтовочных выстрелов. Такое бывает, когда множество людей палками лущат кукурузу и отлетающие в сторону зерна ударяются о стены и потолок.
Пседахцы и кескемовцы, оставив свои позиции, тоже бросились в атаку. Хасан увидел развевающееся над людьми красное полотнище флага. Его все уносило вперед.
Несмотря на бешеный огонь противника, вайнахи успешно продвигались.
– Ни шагу назад! – взывал Торко-Хаджи.
– Мужчины, не теряйте боевого духа! – доносился и голос Мусаипа.
– Газават! Газават! – кричал с другой стороны Эдалби-Хаджи.
– Раненых пока оставляйте, потом подберем! Вперед! – вновь раздался голос Торко-Хаджи.
Хасан стрелял на ходу, не целясь. Внизу, на равнине, снега было больше, лошадям стало труднее, потому они замедлили бег.
– Хусен! – вырвалось вдруг у Хасана. – И ты здесь?!
Они неожиданно оказались совсем рядом. Разгоряченный боем Хусен ничего не видел вокруг. Глаза его горели огнем, лицо исказилось, словно от боли.
– А где мне быть? – кричал он. – Не сидеть же дома? В день, когда гибнут другие!
Он на миг повернул к Хасану свое бледное лицо, но тут же отвернулся и стал стрелять по врагу.
– Тебе нельзя здесь быть! Ты же болен! – взмолился Хасан. И может, впервые в жизни его обдало волной тепла и нежности к младшему брату.
Расстались они так же внезапно, как встретились.
Конь Хусена вдруг поднялся на дыбы, затем грохнулся наземь.
Хусен вылетел из седла. Рану в бедре пронзила жгучая боль, перед глазами все поплыло, закружилось, потом совсем скрылось, словно кто-то черной буркой закрыл мир. И в этой тьме Хусену явилась Эсет. Она склонилась над ним и шепнула:
– Я с тобой, Хусен…
О том, что враг не выдержал натиска вайнахов и теперь отступает, Хусен уже не слышал. Не слышал он и торжествующих возгласов своих товарищей.
– Ага, гяуры! Отступаете!
– Бей, не давай им опомниться!..
Эти выкрики действовали на деникинцев не хуже выстрелов, а когда они еще увидели у себя в тылу группу вайнахских смельчаков, то и вовсе заметались, как овцы в буран.
С юга, со стороны леса, тем временем врага стали теснить кабардинские партизаны.
Оставив часть своих в окружении, деникинцы в панике кинулись бежать. Но это не было спасением. Пехотинцу от верхового далеко не уйти. Косили их нещадно. Правда, и вайнахи погибли.
Под Шапшарко пал конь. Тахир, вдруг схватившись за грудь, откинулся назад и только успел прохрипеть:
– Хасан, я, кажется все…
Он закрыл глаза и, не проронив больше ни слова, сполз с коня.
Хасан высвободил из стремени ногу, уложил Тахира на снегу, прикрыл ему глаза и тут же снова вскочил на коня. Тому, кто глянул бы на все, что происходило на равнине откуда-нибудь сверху, стало бы, наверно, страшно.
Когда Хусен открыл глаза, вокруг него были только убитые и раненые. Неподалеку лежала лошадь Исмаала – Хусен воевал на ней. Издали доносились выстрелы, крики людей, лошадиное ржание. Хусен попробовал подняться. Бедро снова пронзила острая боль, в глазах потемнело, и опять все в ушах стихло, словно и не было вокруг боя…
Деникинцы бежали на запад – туда, откуда и пришли. Немало их осталось сраженными лежать на белом снегу.
Одно за другим мелькали лица врагов перед Хасаном. Вот рыжеусый всаживает в винтовку новую обойму. Того и гляди, разрядит ее в Хасана или в какого-нибудь другого вайнаха. Хасан уложил его раньше, чем тот успел выстрелить. И не его одного – уложил еще и еще… Получают, что заслужили, не с миром они пришли на эту землю. Подлость всегда оборачивалась против того, кто ее делал. Сейчас она обернулась против непрошеных гостей. Вот степь и пестреет ими…
Валом лежат, как снопы в поле, а оставшиеся в живых прорываются в направлении Ахлой-Юрта.
– Пусть бегут! Теперь пусть! – махнул рукой Торко-Хаджи. – Пусть хоть эти останутся в живых, чтобы рассказать другим о сегодняшнем дне.
Уцелевшие деникинцы, достигнув Ахлой-Юрта, кидались прятаться во дворах, в домах. Но жители встречали их кто чем мог: винтовкой, а то и вилами…
Мало, очень мало деникинцев добралось до Терека. Ровно столько, чтобы хватило рассказать о страшных событиях минувшего дня.