Глава 5
Кто залижет мои раны? Подаст руку помощи? В моей жизни нет любящей пары, готовой на все ради меня, нет друзей. После плевка Бернардо еще пару раз пнул меня по ребрам, оставив избитой валяться на полу.
Сам же сел за рабочий стол и, вытерев руки салфеткой, небрежно бросил ее в меня.
— Ты жестко промахнулась, Ласка. Я вкладывал в тебя уйму сил и денег, растил как родную! Берег ото всех! — с иронией в голосе произносит он. — Благодаря мне ты имеешь квартиру на Манхеттене, средство передвижения, работу. Ты же отлично справлялась с другими заказами. Никаких жалоб от заказчиков. Что же случилось в этот раз? Какого хера Серра в коме?
Я молчу, словно проглотила язык. При любой попытке пошевелиться, испытываю болезненные ощущения во всем теле.
— Мне тошно смотреть на твой жалкий вид, сучка, — Мартино, скривившись, отвернулся. — Ты обязана исправить свою ошибку. Я не знаю каким образом, но босса Каморры необходимо уничтожить! И это сделаешь именно ты! Мне плевать. А если и во второй раз он останется в живых, то тогда я убью тебя. Твоей матери что-нибудь совру, все равно поверит. Она любит меня сильнее, чем тебя.
Опираясь на локтях, я поднялась. Ноги подкашивались. Его слова отпечатались где-то внутри меня. Глупо отрицать. Они задели. Это хуже любой физической боли. Самое ужасное: Бернардо прав. Мама любит его больше, чем меня. Она всегда ставила меня на второе место, и это доказывают ее поступки.
Мартино посылает меня на верную смерть. Если первая попытка еще могла оказаться удачной, то вторая не внушает надежд. Наемники долго не живут. Моя жизнь — постоянное хождение по острию ножа.
Где бы сейчас не находился Фернандо, он наверняка окружен охраной. Просто так его не устранить.
— Отправишься в Италию завтра. Озвучили информацию, что Серра лежит в местном госпитале. Координаты будут тебе известны. Перед поездкой приведи себя в порядок, не хочу, чтобы Стейси видела тебя в таком виде.
Похрамывая, я вышла с невозмутимым видом. Плетясь мимо кухни, заметила мать. Она размахивалась вафельным полотенцем, пытаясь рассеять дым, заполняющий помещение. Гарь быстро распространилась, дойдя и до моих обонятельных рецепторов.
— Все в порядке? — хрипло выкрикнула я.
— Да-да, просто неудачная попытка приготовить ужин, — Стейси открыла духовку и оттуда заклубился черный дым.
Мать достала протвень с чем-то черным и засмоленным. Наверное, когда-то это была курица. Хозяйка из Стейси никакая. Единственная имеющаяся у нее способность: делать вид милой женщины и удовлетворять Бернардо в постели.
Я до чертиков зла на нее. За ее безразличие и нежелание участвовать в моей жизни. Она всегда такой являлась. Вроде доброй и хорошей, но отстраненной, вечно витающей в облаках.
За ее благополучие расплачиваюсь я, Стейси не ведет дела мафии, никого не убивает, ее не бьют, она не солдат, а любимая женщина Дона. Ее жизни ничего не угрожает, Бернардо сдувает с нее пылинки, в то время как меня готов стереть в порошок.
— Придется звать повара, — мама разочарованно пожала плечами. — Готовка явно не мое.
— Материнство тоже не твое, — я произнесла это как можно тише, но мать услышала.
— Что ты имеешь ввиду? — она скрестила руки на груди. — Хочешь сказать, что я плохая мать, из-за того что спалила курицу?
Я рассмеялась так, что свело живот. Стейси всегда делает вид непонимающего человека.
— Дело не только в курице, хотя она безусловно тоже виновата, — саркастичным тоном выпалила я.
— Не надо бросаться словами, милая. Если бы не я, ты...
— Я бы жила с пьяницей-отцом, осталась пустышкой и не выросла бы образованной девочкой. Ты и Бернардо сделали из меня личность.
— Софи...
— Пока ты готовила гребаную курицу и ни о чем не думала, Мартино избивал меня в своём кабинете. Завтра еду в Италию, выполнять важное дело, возможно, не вернусь оттуда живой.
Мать остолбенела, сжав губы в линию.
— Он обещал не трогать тебя. Я верю ему.
Мне ничего не оставалось, как поднять толстовку, обозревая уже проявившиеся гематомы на ребрах и животе. Она бросила мимолетный взгляд на мое истерзанное тело, стыдливо опуская голову.
— Ты хочешь рассорить нас, потому что у тебя нет собственной личной жизни. Все пять лет пребывания здесь, ты пыталась осквернить моего мужчину, мешала моему счастью и строила козни. Ты — завистливая, лживая, уже взрослая девочка. Уясни раз и навсегда, дорогая, я хочу прожить с ним до конца своих дней. Никто не виноват в твоих несчастьях, кроме тебя самой. Я обеспечила тебе лучшую жизнь. Ты имеешь все!
Слова матери били, как хлысты.
— Да пошла ты, — вырвалось на эмоциях.
Зайдя за угол, я столкнулась с Домиником, впечатавшись лицом в его твердую грудь. Нет сомнений в том, что он подслушивал.
— Отойди с дороги, — буркнула я.
— Ласка, подожди. Я слышал, ты улетаешь в Италию...
— Не знал, что подслушивать нехорошо?
— Рано или поздно я бы узнал, — Дом взял меня за плечи. — Я хочу поехать с тобой.
— Нет.
— Бернардо отправляет тебя на гибель!
— Отойди, — вырываюсь.
— Возьми вот это, — Доминик вытащил из кармана брюк часы из белого золота. — Здесь встроена система, фиксирующая местоположение. Так я хотя бы смогу понять, где ты, жива ли. Если тебя возьмут в плен, я узнаю об этом. Просто надень и не снимай, хорошо?
— Хорошо, — я выхватила часы.
— Будь осторожна.
Проигнорировав просьбу, я покинула дом Мартино, отправившись в место, где бываю нечасто.
Я поехала на кладбище. Посетить могилу своего отца.
***
В восемнадцать лет Бернардо разрешил мне поехать в гости к отцу. Мне было невыносимо осознавать, что он остался один. Долгие три года мне запрещали даже говорить о нем.
Я поехала домой в предвкушении. Хоть и догадывалась, что скорее всего он позабыл меня и наша встреча могла никого из нас не обрадовать, я надеялась, что папа сможет простить мое предательство.
Меня душила вина за то, как я с ним поступила. Я три года жила не своей жизнью и мне так хотелось вновь ощутить запах своего настоящего дома. Заглянуть в отцовские глаза.
Я зашла в магазин, набрав пакет с хорошими продуктами. Мне хотелось показать папе, что я наконец-то зарабатываю, что помогу ему побороть алкоголизм! Он начнет жизнь с чистого листа.
Идя по улице, ведущей к дому, я озиралась по сторонам, замечая, как сильно изменился район. Родные места, в которых я выросла, стали мне чужды. Вдалеке виднелся бедный дом с неухоженным газоном. Я прибавила шаг.
Мне было так страшно, что папа отвергнет меня, но я продолжала идти навстречу неизвестности. Я его дочь. Он простит меня. Обязательно простит.
Постучав в дверь, я выпрямилась, ожидая, что он появится на пороге. Однако меня встретила тишина и лай соседской собаки. Я упорно била кулаком по дереву, думая, что он спит после очередной пьянки.
— Пап, открой, это я! — закричав, я обнаружила соседку, подглядывающую за мной.
— София? — полная темнокожая женщина сорока лет взяла на руки белую болонку. — Я то думала, что с тобой беда приключилась.
— Со мной все хорошо, — я пожала плечами. — А вы давно папу видели? Как он?
— Генри уже дня три не выходит из дома. Замолк. Даже пьяные дебоши не устраивает под окнами.
— А у вас случайно нет ключа? Может мои родители давали вам его на всякий случай...
— Ох, девочка, давали, да. Надо поискать.
Соседка скрылась в своем жилище, выйдя оттуда через минут пять. Она протянула мне серебряный ключ. Он был холодным и неприятным. Я сжала его в руке, принявшись колупаться в замке.
Нерешительно толкнув дверь, я вошла на порог. Внутри творилось немыслимое: разбросанные вещи, повсюду стеклянные бутылки, немытая посуда, пыль и грязь. Свет отключен. В нос ударил зловонный запах. Я прикрыла рот рукой, рассматривая место, в котором выросла. На стене до сих пор висели семейные фотографии: я, мама и папа, счастливые катаемся на карусели.
— Папа! — позвала его я. — Ты здесь?
Он молчал. Может уехал? Но куда? У него же нет денег. Я прошла в спальню, остолбенев от увиденного. Пакет с продуктами упал к ногам. По полу покатились зеленые яблоки. Тошнота подступила к горлу. Моего отца там уже не было. От него осталось лишь висящее на люстре тело. Он повесился.
Живот скрутило, меня стошнило на запыленный ковер. Жгучие слезы обожгли щеки. Его лицо опухло, кожа покрылась сине-фиолетовыми пятнами. Он давно висит. Скорее всего больше суток.
Я выбежала на улицу, жадно вдыхая воздух. Меня парализовало от увиденного, я не могла поверить, что опоздала всего на пару дней. Возможно, я могла бы его спасти...
Я бросилась прочь, лишь бы подальше убежать от леденящего душу зрелища. Оно навсегда отпечаталось в голове. Я видела много трупов, но труп собственного отца навсегда останется в воспоминаниях.
***
Его неухоженная могила отличалась от других. Она была самой простой и заросшей. Я присела на корточки, дотронувшись до холодного и шершавого каменного надгробья. Не выразить словами, как мне больно осознавать, что его больше нет. Я виню себя в том, что не спасла отца...
Я предала его.
По щеке скатилась одинокая слеза. Иногда мне кажется, что он все еще жив и тайком наблюдает за мной. Я чувствую его рядом.
Какого это, умирать в одиночестве? Брошенным женой и дочерью?
— Папа, прости меня, — я взвыла. — Мне так жаль, я все испортила!
Я хочу ощутить его объятия и услышать смех. Мой любимый папа, без тебя мой мир лишился красок. Я никогда не забуду тебя и никогда не перестану чувствовать свою вину.
Послышался гром. Капли дождя безжалостно приземлялись на макушку, стекая по волосам на лицо и плечи. Когда я узнала о смерти отца, внутри что-то сломалось. Я надеялась встретиться с ним и все рассказать, но не успела.
— Мне нужно идти, пап. Посидела бы подольше, но меня ждет работа. Возможно, скоро мы с тобой встретимся, — я улыбнулась сквозь слезы, поцеловала ладонь, приложив ее к могиле.
Уходить не хотелось. Не хотелось верить, что я больше не увижу его живым. Я оставила его. Я плохо поступила с человеком, который вырастил меня...
***
Я сидела на борту бизнес-джета, принадлежащего Бернардо, глядя опустошенным взглядом в окно иллюминатора. На запястье блестели часы.
— Ваш кофе, — милая стюардесса азиатской внешности по имени Мана поставила кружку с латте на туалетный столик.
На ней униформа из блузки молочного цвета и красной юбки карандаша, алые каблуки на тонкой шпильке, черные волосы заправлены в низкий хвост.
— В чем смысл жизни, Мана? — отпив напиток, я закинула ногу на ногу, заняв королевскую позу.
— Простите? — стюардесса удивлённо вскинула брови.
— Ну, ради чего ты живешь?
— У меня есть дочь. Я хочу, чтобы малышка ни в чем не нуждалась. Она мой смысл.
— Какое убожество, — злорадствовала я. — Глупый смысл.
— Как скажете, мисс.
На самом деле, в глубине души я мечтаю о своей семье. Материнство всегда привлекало меня, благодаря нему женщины смягчаются, преображаются в лучшую сторону. В моем случае, конечно, это вряд ли, ведь я солдат. У меня не получится стать утонченной и нежной, я твердая, как сталь и холодная, как лед.
Иногда я чувствовала зависть, видя хрупких, как лепестки цветов, женщин, катающих коляски с малышами. Они строят семьи, любят и не знают, что такое жестокость. Но мой путь иной, он состоит из терновника и вечных гроз. В нем нет места для любви и семьи. Единственный человек, о ком мне надо заботиться и ради кого стоит жить, так это я сама.
Я не должна думать о чем-то приземленном. Тем более в такой ответственный период, когда на кону жизнь Серра или моя. Нужно прекратить мыслить как тряпка и начать планировать убийство.
— Возьми, — снимаю с запястья часы и протягиваю ей.
— Мисс, я не могу принять столь
драгоценный подарок, — щеки стюардессы вспыхнули.
— Да брось, тебе же нужны деньги. Сдашь в ломбард, — подарок Доминика полетел в Ману. Она едва его поймала.
— Благодарю вас, — стюардесса низко поклонилась. — Вы так добры ко мне, я не забуду этого.
— Хватит соплей. Принеси еще пару стаканов с чем-нибудь крепким. Ночь будет длинной.
Перелет прошел успешно. Мы приземлились в аэропорту Неаполя. Изрядно вымотанной, я забронировала апартаменты с видом на больницу, где бессознательно лежала моя жертва.
Убийство спланировала на ночь, а жаркий день решила переждать в постели.
Тело ломило, мысли бесовали, голова кипела от приближающейся расправы.
***
Фраза «живи так, будто каждый день последний» превратилась в девиз по жизни. Я попала на ежегодный весенний праздник, отмечаемый перед Великим постом. Это событие носит не менее грандиозное название — Карнавал.
Участники мероприятия наряжаются в нарядные костюмы, на лица надевают маски. Шествия продолжаются до поздней ночи.
По улицам бродят туристы, фотографирующие все вокруг, везде рассыпано конфетти, играет задорная музыка. Такой атмосферой заряжена вся Италия в дни Карнавала.
Ужин перед важным убийством должен быть сытным и вкусным. Поэтому я запланировала провести остаток вечера в ресторане на берегу Неаполитанского залива под названием «Торре Дель Сарасино». Заведение заполнили люди в ярких одеждах и масках, и я не стала исключением, подобрав наряд соотвествующий празднику.
Мою фигуру подчеркивало облегающее черное платье ниже колен из викуньи¹ с откровенным вырезом сзади, оголяющий гладкую спину.
¹ Викунья — редкая и дорогостоящая шерстяная ткань.
На руках мрачные ажурные перчатки. Обувь выбрала в пользу черных бархатных босоножек. Мое лицо украшала маска Колумбина, скрывающая лишь поллица вокруг глаз, богато украшенная кристаллами, красными и золотыми перьями.
Губы накрасила помадой цвета гранатового сока, волосы уложила крупными кудрями.
Элегантность и грация. Определено у меня есть вкус. Я разбираюсь в моде и слежу за собой. Безвкусица — дурной тон.
Я села за столик у окна с видом на залив. Напротив меня сидел одинокий загадочный мужчина в бархатном дорогом костюме золотого цвета. У него иссиня черные волнистые волосы, уложенные назад, на лице белая с замысловатой росписью маска Вольто, выполненная в форме человеческого лица, полностью скрывающая внешность.
Он углубился в рисование в миниатюрном блокноте, уверенно скользя карандашом по бумаге. Рядом с ним стоял недопитый бокал красного вина.
Может я слишком открыто пялилась в его сторону и он это заметил? В любом случае художник поднял голову и поймал мой взгляд. Хотя за маской практически не видно, куда он смотрит, но уверена: на меня.
Откидываюсь на спинку стула, пялясь на него в ответ. Я не из робких, первая не отвернусь. Во мне что-то вспыхнуло, что-то похожее на желание поиграть с ним. Весь этот праздник — игра.
Именно в Карнавал венецианцы веками могли безнаказанно играть в азартные игры, ходить на свидания, предаваться утехам, в обычной жизни недоступным, стирая границы между социальными слоями. Так почему бы не воспользоваться всеми приоритетами праздника, живя в двадцать первом веке?
Мне трудно отвечать на мужское внимание. После предательства Доминика я не смогла подпустить к себе другого мужчину. Но этот незнакомец не вызывает противоречивых чувств. Он выглядит чертовски соблазнительно. У него широкие плечи, в меру подкаченное тело, красивые большие руки с длинными пальцами. Интересно, какое у него лицо?
Если это мой последний день на земле, то провести его я должна запоминающе.
— Ваш заказ. Амаретти, — официант поставил перед мной ароматное миндальное печенье круглой формы. Оно почти не отличалось от французского макаруна. Разве что на вид пышнее.
— Вы ошиблись, я еще ничего не заказывала, — вежливо ответив, отодвигаю тарелку.
— Этот заказ попросил передать вам вон тот человек, — официант кивнул в сторону художника.
Мою улыбку не смогла скрыть колумбина. Кладу в рот одну печенку, чувствуя ярко выраженный миндальный вкус.
Он провоцирует меня, указывая на то, что не только я решила поиграть.
Пока я ела порцию десерта, музыка сменилась на расслабляющую, и некоторые гости бросили свои столики, решив отдаться медленным танцам. Незнакомец поднялся, двинувшись в мою сторону. Я выпрямилась, отложив столовые приборы.
— Добрый вечер, — его голос искажен из-за маски, отчего кажется высоким и грубым. Он идеально говорит на итальянском. — Мне нравится ваша манера играть со мной в гляделки. Но учтите, я не собираюсь проигрывать.
— Хотите сказать, я настолько привлекательна, что вы готовы не отводить от меня взгляд? — ухмыляюсь, глядя на него снизу вверх.
— Не могу судить о вашей привлекательности. В этот вечер все красивы в маскарадных масках.
— Но почему-то смотрите вы только на меня.
— Могу пригласить вас на танец? Давайте не отставать от всех, хотя бы ради вида, — художник протянул руку.
— Ради вида не танцую, — я показательно спрятала руки под стол.
— А ради портрета?
— Только не говорите, что все это время рисовали меня.
— Именно этим и занимался.
Меня впервые изобразили на бумаге. Это подогрело еще больший интерес потанцевать с ним.
Он взял меня за руку, проведя в центр зала. Приглушённый свет создавал пугающие тени на его маске, но я не опускала головы, всматриваясь в глаза незнакомца.
Горячей ладонью художник касается спины, и я выгибаюсь. Второй берет меня за руку. Мы кружимся в невинном танце. Он довольно высокий и статный, что позволяет почувствовать себя хрупкой. Не часто такое бывает с моим ростом. Я довольно высокая: пять футов семь дюймов. Рассматриваю его глаза. Единственное доступное место на его лице для моего взора. Они восхищают своей красотой: медово-карие, имеющие ярко выраженные лимбальные кольца.
Я позволила незнакомому мужчине закружить меня в танце. Я даже не знаю, как он выглядит, но фантазия уже вырисовывает образы. Думаю, он привлекательный. Обладатель таких прекрасных глаз не может выглядеть иначе.
Самая приятная черта в незнакомцах: в них легко влюбиться, не зная их истории. Им проще доверять, не зная, как они умеют предавать. От незнакомцев веет свободой, для них ты посторонняя, а значит всегда можешь уйти.
— Спасибо за десерт, он оказался вкусным.
— Я выбрал свой любимый. У него есть небольшая легенда, которая гласит, что в начале восемнадцатого века авторами амаретти стали парень и девушка, встречавшие приехавшего кардинала печенками. Амаретти так понравилось священнику, что он благословил молодых на долгий и счастливый брак.
— Мне нравится эта легенда, — безжалостно отрываю одно красное перышко от колумбины, вставляя его в нагрудный карман художника.
Музыка плавно прервалась. Я даже расстроилась, что нам пришлось прекратить танец. Гости принялись расходиться по местам. Художник проводил меня к столику и через минуту положил лист бумаги с рисунком.
Я обомлела. Он смог четко передать мой задумчивый образ, подчеркнув красоту фигуры и детали маски. С обратной стороны оставлено короткое послание:
«Спасибо за танец. Надеюсь, он не последний, как и наша встреча».
Оглянувшись по сторонам, понимаю, что художник ушёл. Черт. Все еще пытаюсь высмотреть его, но бесполезно. Он оставил меня.
Складываю бумагу в сумочку, покидая заведение. Ночь зовет делать ужасные вещи. Ласка просыпается.
У меня нет четкого плана, как все произойдет. Я доверюсь собственной интуиции и буду принимать решения, исходя из ситуации.
Переступив порог больницы, ищу глазами пост с охранной. За деревянной стойкой сидит худощавый пожилой охранник, читающий газету. Рядом с ним стоит золотая статуэтка в виде лошади.
— Вы к кому, девушка? Уже поздно, прием родственников только днём, — охранник поднял на меня голову, отложив газету в сторону.
— Мою тетушку положили в ваш госпиталь, но я не могу вспомнить номер ее палаты.
— Я не в курсе, кто в какой палате, попробую позвать врача. Он вам подскажет. Ожидайте здесь, — охранник, ничего не подозревая, покидает пост.
Сажусь за его рабочее место, импульсивно ища нужные настройки в компьютере для отключения камер видеонаблюдения и системы безопасности.
Успешно. Отстраняюсь, слыша шаги. Вместе с охранником пришла рыжая кудрявая молодая девушка в белом халате. Она улыбнулась мне, вежливо спросив:
— Кого вы ищите?
— Она ищет тетушку, — перебил охранник.
— Имя и фамилия? — медработница прищурилась.
— Андреа Снайдер, — выдумала я.
— Не помню такую. Нужно посмотреть в списках. Пройдемте в мой кабинет.
Я последовала за врачом. Мы зашли в маленький светлый кабинет, и я захлопнула за нами дверь.
Медработница не успела повернуться, как я толкнула ее в спину, и она упала на пол.
Я навалилась сверху, сцепляя руки на горле врача. Она задыхается подо мной, дрыгая ногами. Лицо краснеет. Продолжаю душить еще минуты три, пока она окончательно не замолкает, перестав хрипеть. Заглядываю в зеленые глаза незнакомки, не чувствуя и доли сожаления. Расстёгиваю пуговицы халата, срываю бейдж. Снимаю с нее одежду. Раздеваюсь сама до нижнего белья. Надеваю халат, цепляю бейдж. Завязываю высокий хвост. Свою одежду выбрасываю в мусорное ведро вместе с сумкой, в которой лежал рисунок.
Затаскиваю тело в небольшой шкаф. Покидаю кабинет, сталкиваясь с каким-то взрослым мужчиной, тоже врачом. Он, видя меня, ненадолго теряется, всматриваясь в мое лицо. Черт.
Оголяю добрую улыбку. Мужчина смягчается и, махнув головой, уходит в противоположную сторону. Выдыхаю. Я не вызвала подозрений.
Медленно поднимаюсь на второй этаж. Вижу двух темнокожих охранников. На поясе у одного кобура с пистолетом. Вот и нашлась палата Серра. Вдыхаю побольше воздуха. Все хорошо. Я справлюсь.
— Добрый вечер, мне необходимо выполнить плановый осмотр пациента, — держу непоколебимый вид.
— Так поздно? — выпалил один из амбалов.
— А где лечащий врач? Почему вы? Я вас раньше не видел, — отрезал второй. Его рука медленно легла на кобуру.
— Он сейчас проводит сложную операцию. Я временно замещаю его, — невинно хлопаю ресницами.
— Ладно, раз надо, проходите.
Они пропускают меня, но на их лицах недоверие. Внутри светло, пахнет лекарствами, слышен звук электрического кардиографа. Биение сердца Серра ритмичное. Он здоровее всех живых. Лежит с закрытыми глазами, на голове повязка. Такой беспомощный и слабый. Выдергиваю провода, снимаю катетер, обрываю дыхательную трубку, отключаю аппарат искусственной вентиляции легких. Тело Серра слегка потряхивает.
Вздыхаю с облегчением. Скоро он умрет. Осталось лишь подождать.
— Почему так долго проходит осмотр? — подал голос один из солдатов.
— Уже почти закончила! — открываю окно. Придется прыгать со второго этажа.
Залазаю на подоконник, поворачиваю ручку, открывая оконную дверцу.
— А почему кардиограф не слышно? — спросил другой.
Не отвечаю, настраиваясь на прыжок. Дверь открывается, амбал видит происходящее и, зашипев от злости, бежит к окну. Закрыв глаза, спрыгиваю, приземляясь на мягкую траву, больно ударившись рукой. Раздаются выстрелы. Прикрываю голову и, похрамывая, бегу в темный переулок. Я должна спрятаться.
Из больницы выбегает один из солдатов Серра. Он преследует меня. Понимаю, мне от него не уйти. Амбал наваливается на меня всей своей массой, сбивая с ног. Мы оба падаем на асфальт.
— Добегалась, мразь? — он отрубил меня, ударив пистолетом по голове.