× × ×
Когда-то давным-давно существовало на Земле особое место под названием Омелас. Прибрежный город, который не мог быть описан никаким другим словом, кроме как «прекрасный». Своими вишнёво-алыми крышами, аккуратными садами, аллеями и общественными зданиями он напоминал обитель сказочных фей. Архитектура находилась в странном беспорядке, вследствие чего создавалось впечатление, что даже лабиринты дорог были спроектированы в самом начале существования города. Его преобладающими цветами выступали белый, красный и зелёный. Они неплохо смотрелись под натиском солнечных лучей на фоне прозрачно-чистого океана. Но Омелас являлся не просто симпатичной местностью, способной лишь поражать людей своим видом, — под действием его очарования менялись даже походка и сердцебиение. Единственное, чем занимались в Омеласе — это гуляли по улицам, поэтому он считался не только живописным, но и счастливым городом. Улыбка никогда не сходила с лиц горожан, как будто бы служа их постоянным выражением, а смех отдавался эхом вдоль дорог, в магазинах и гавани.
Довольно странно, что Омеласом никто не правил: у него не было ни короля, ни губернатора, ни мэра. В нём действовала всего лишь пара законов (если вообще действовала). В Омеласе не водилось оружия, не наблюдалось рабства, преступлений или полиции. Несмотря на это, жители города не были утопическими марионетками, чья наивность граничила с весельем; будучи интеллигентными и восприимчивыми личностями, они проживали каждый день с энтузиазмом. Казалось, что им не было дела до насилия и разбоя, что они сосредоточены лишь на том, как весело и небессмысленно прожить свою жизнь. И если отталкиваться от подобного предположения, то становилось вполне понятно, почему беды обходили их стороной.
Но поскольку интеллект и чуткость граждан не смогли бы оградить их от боли и разочарования внешнего мира, счастье обитателей Омеласа всё-таки имело под собой грязную почву, никак не вяжущуюся с красотой города. На отдельном участке пляжа располагалась изрядно потрёпанная годами заброшенная церковь. За её алтарём находилась лестница, ведущая в подвал. А в нём и жила причина вечного пребывания жителей в хорошем настроении — ребёнок, поглощающий их отрицательные эмоции, а взамен обеспечивающий процветание Омеласа. Всё уродливое и гротескное передавалось ему, и мир сверху в результате оставался чистым и ярким. Каждый житель узнавал об этом ребёнке по достижению определённого возраста; волей-неволей приходилось мириться с этой ужасной несправедливостью.
Чонгук понял это по глазам родителей, разговаривающим о малыше, как о чём-то противном и далёком: они позвали Чонгука на беседу в ночь наступления его шестнадцатилетия.
— Теперь ты достаточно взрослый для того, чтобы знать правду, — сказали они перед тем, как взвалить на сына часть своей ноши и начать рушить его маленький мирок.
Они убеждали Чонгука в том, что заточение того мальчика в подвале крайне необходимо и что они всё равно ничем не смогут помочь. К тому же, спасать его после пережитого не имело смысла — он бы оказался полностью сломлен, и никакая помощь не привела бы его в норму. Свобода не сулит ему ничего хорошего, уже не говоря о городе, который начнёт утопать в бедствиях. Страдания одного человека приносили счастье миллионам. Чонгук был напуган тем, как холодно и разумно сыпались эти убеждения из уст его отца. Мать с болезненным выражением лица сжимала руку сына в своих.
— Если хочешь, можешь сходить, посмотреть на него. В большинстве своём люди остаются, но есть и те, кому удаётся уйти. За ними приезжает поезд, — нежно шепнула она.
Слова прозвучали неясно, но Чонгук сразу понял, о чём она говорит. Парень часто задавался вопросом, почему на станции нет ни поездов, ни пассажиров. Однако сейчас, зная ответ, он не испытывал от этого никакого удовлетворения. В его рту появился отвратительный привкус.
— Тебе решать, — добавил отец со странной уступчивостью.
Как-то раз, когда родители оставили его одного в своей комнате, Чонгук, уставившись в потолок, призадумался. Брюнет с женственными глазами был всего-навсего обычным ребёнком: послушным, сообразительным, немного робким, но не более того. Он воспринимал постоянно счастливых граждан, как нечто абсолютно нормальное, и никогда всерьёз не задумывался об этом, но неожиданная истина, вторгшись в жизнь Чонгука, разрушила его мирное существование. Теперь всё стало понятно: станции без поездов, церковь без прихожан и молчание горожан об исчезнувших из Омеласа людях. Раньше Чонгук, конечно, замечал столь странные явления, но не придавал им особого значения — тупо плыл по течению вместе со всеми. И сейчас, когда этот поток оказался перекрыт, он был как никогда озадачен тем, что услышал от родителей.
Он ненавидел себя за свою недогадливость, а его сердце обливалось кровью при мысли о заточённом в подвале ребёнке. Когда отец говорил о бедняге, в его глазах читалось такое отвращение, что Чонгук колебался по поводу желания увидеть мальчика. Это была точка невозврата. Чем больше он думал о том, что один человек должен страдать ради счастья других, тем неправильней казался ему такой расклад. То, что ребёнок был обязан дарить радость людям, сам не вкусив этого чувства, являлось полнейшим абсурдом. Мамины слова о тех, кто остаётся или уходит, резонировали в его голове, и обе перспективы будоражили разум парня. Он презирал идею побега, но спокойная и размеренная жизнь его родителей и ещё тысяч жителей Омеласа раздражала брюнета больше всего. В ту ночь Чонгук уснул в слезах разочарования.
На следующее утро он проснулся с ясной головой. В доме было тихо — семья Чонов крепко спала. Быстро одевшись, Чонгук бесшумно вышел наружу. В связи с тем, что солнце встало над городом всего час назад, на улице было пусто и безмолвно. Парень уверенно зашагал в сторону пляжа. Тревога и беспокойство не отпускали его, но он надеялся принять решение после того, как увидит ребёнка собственными глазами и удостоверится в том, что прекрасный Омелас прогнил изнутри. Когда, уйдя с мощёной дороги, он почувствовал под ногами песок, нерешительность нахлынула на него, окатив неприятной волной. Поборов её и вытряхнув из головы всякие сомнения и дурные мысли, Чонгук ускорил шаг и подошёл к гордо возвышавшейся среди золотых песков церкви.
Вопреки тому, что Омелас считался древним городом, время оставило на нём совсем незаметные следы, чего нельзя было сказать о церкви, на которую легли отпечатки каждого года, прожитого Омеласом. Что-то волшебное таилось в этих старых камнях, разбитом цветном стекле и обвитых плющом стенах. Постояв с минуту перед величавым зданием, наводившим страх и трепет, Чонгук глубоко вздохнул и открыл завывшую под своим весом деревянную дверь.
Внутренний интерьер церкви мало чем отличался от внешнего: такой же разрушенный и одинокий. Пыль покрывала всё, начиная от скамеек и пола, кончая алтарём и крестом. Обрывки чего-то неизвестного, подсвечиваемые цветным стеклом, бешено кружили в вальсе, вторя каждому шагу Чонгука. Как отец и говорил, за пыльным алтарём обнаружилась опускная дверь. Парень остановился для передышки перед каменной лестницей. Набрав побольше воздуха в лёгкие и немного успокоившись, он начал медленно спускаться вниз, идя в такт с биением шумно колотящегося сердца. Сложилось впечатление, что прошла целая вечность прежде, чем Чонгук достиг конца лестницы. Его глазам было сложно привыкнуть к лёгкому освещению подвала после продолжительного нахождения в темноте, но когда им удалось это сделать, он разглядел источник света — маленькое симпатичное окошечко, изуродованное железными решётками. Переведя внимание на само помещение, Чонгук заметил его.
Посередине холодного каменного подвала сидел парень. Вопреки ожиданиям Чонгука увидеть маленького ребёнка, заключённым оказался подросток примерно одного возраста с ним, может чуть-чуть постарше. На первый взгляд незнакомец выглядел очень худым и слабым, почти больным. Его платиново-блондинистые волосы практически переходили в белый цвет, восхитительно контрастируя с его тёмно-золотистой кожей. Было бы огромным преуменьшением назвать такого великолепного и безупречного человека просто красивым. Чонгук никогда не видел настолько прелестного носа, больших очаровательных глаз, соблазнительных губ и мягкой даже на вид кожи. Каждый дюйм его лица дышал совершенством, и Чонгук, затаив дыхание и понаблюдав за ним, чуть было не забыл причину, по которой пришёл сюда. Парень молча посмотрел в сторону Чонгука, будто тот был не первым гостем в его подвале. Он наклонил голову, и брюнет готов был поклясться, что ничего прекраснее в своей жизни он не видел.
Он никак не мог понять, что такой обворожительный парень делает в подобном месте.
— Чем ты тут занимаешься?
Слова вылетели из его рта прежде, чем он успел как следует всё обдумать, а собственный голос показался ему чужим. Взглянув на Чонгука, незнакомец одарил его своей ослепительной улыбкой, истинным воплощением чистоты и невинности, от которых мозг брюнета перестал что-либо соображать. Его ровные белые зубы, роскошно приоткрытые губы и глаза, похожие на яркие полумесяцы — от любой детали его лица сердце Чонгука рвалось выпрыгнуть из груди.
— Я делаю Омелас прекрасным.
Чонгуку потребовалось время для того, чтобы понять, что тот произнёс, и прийти в себя после этих бархатистых раскатов голоса. Слова вцепились в кожу Чонгука острыми когтями, выведя его из состояния прострации. Нет, он не мог даже и мечтать о разговоре с родителями, в котором доказал бы им, что пребывание этого парня в подвале — жуткое недоразумение. Внезапно переместившись взглядом на его ноги, Чонгук рассмотрел цепи, сковывающие их. Они были также бессмысленны, как и то, что, мечась ночью в постели, он рисовал в воображении маленького мальчика с просвечивающими через кожу костями, изрытыми страхом и болью щеками и пустыми глазами, не выражающими ничего, кроме ужаса. Он готовился к встрече с крошечным и пугливым созданием, умоляющим о свободе, однако познакомился с красивым и взрослым парнем, который, невзирая на хрупкий вид, говорил о своей участи, как о простой обязанности, да ещё и с такой беззаботностью, словно на его щиколотках не было никаких цепей и в помине.
Это не имело смысла. И всё же мальчик продолжал улыбаться, ярко светясь в лучах утреннего солнца. Утопающий в нахлынувших чувствах и оглушённый своими мыслями, Чонгук никогда не ощущал себя таким подавленным. Он считал, что это невозможно — самоотверженно отдавать жизнь за счастье других людей, а потому и не верил парню. Это была их первая встреча, но Чонгук уже мог распознать по очаровательным карим глазам ложь, зависимость или слабость. Правда, чем больше он смотрел на него, тем больше сомневался в своей интуиции, которую под конец вообще смыло невидимыми волнами. У Чонгука защемило сердце, и он впервые понял, почему люди бегут из Омеласа.
Если бы в подвале, как и надумал себе Чонгук, находился плачущий ребёнок, несущий на детских плечах непосильный груз, Чонгук бы ещё смог вернуться домой в слезах и с тяжёлым осадком на душе. Может быть, он бы прятался в своей комнате неделями, пока, наконец, не смирился бы с тем фактом, что страдания малыша жизненно необходимы для города, и у него нет шансов на спасение. Но вместо плачущего мальчишки был молодой парень, который мог бы, как вся нормальная молодёжь, играть на улице со своими сверстниками; возможно, даже с Чонгуком. А этот подросток, веря, что его работа — делать жителей Омеласа счастливыми, выполнял её без каких-либо жалоб. То, что уродливый город водрузил на парня многотонную гору ответственности, действуя лишь в своих интересах, казалось Чонгуку до боли несправедливым. Презрение к Омеласу целиком и полностью захватило его. Как люди могли бездействовать, зная, что ни в чём не повинный парень жертвует всем ради них? Вероятно, увидев его натянутую улыбку, они решили, что всё в порядке и им не о чем беспокоиться. Чонгук прекрасно понимал их, но не собирался сидеть, сложа руки.
Он пришёл в себя только тогда, когда окружающие предметы стали расплываться в его глазах. Парень не знал, в какой именно момент начал плакать, но льющиеся водопадом слёзы, по всей видимости, не собирались останавливаться. Последний раз он плакал так давно, что даже не помнил об этом, а сейчас рыдал, как будто впервые. Это ощущение не пришлось ему по вкусу, но, благодаря ему, он смог найти общий язык с самим собой.
Звук цепей вернул Чонгука в реальность: сидевший парень неожиданно поднялся и приблизился к нему.
— Всё хорошо?
Он держал обе руки Чонгука в своих, и брюнет ненадолго залип на них. Его пальцы были длинными и изящными, а прикосновения — тёплыми и нежными. Поток его слёз замедлился, и в то же мгновение он ощутил, как его печаль начала испаряться, видимо, в результате телесного контакта между ними. Парень вновь улыбнулся, и до Чонгука дошло — он впитал его боль в себя. Горечь осознания длилась всего несколько секунд, так как незнакомец избавил Чонгука и от этой нежелательной эмоции. Тогда брюнет и прочувствовал всю силу его проклятия. Сжав ладонь блондина, Чонгук посмотрел на него сквозь висевшие на ресницах капли слёз. Вблизи парень выглядел ещё прекраснее.
— Как тебя зовут?
— Тэхён, — мягко ответил заключённый, и неизменная улыбка легла на его губы.
Имя нашло знакомый отклик в душе Чонгука, словно оно всегда жило в его голове, и тут же отыскало себе местечко и в его сердце. Парень принял решение: он не уйдёт и не бросит всё, как многие другие. Он останется на стороне Тэхёна. Освободившись от рук блондина, Чонгук одарил его своей самой лучезарной улыбкой.
— Я вернусь.
Тэхён лишь молча кивнул.
После их встречи Чонгук, заперевшись в комнате, пытался осмыслить свои чувства. Они создавали отвратительный круговорот разочарования и жгучей боли, быстро сменяющихся ощущением вины. Его эмоции были подобны волнам, бегущим к берегу для того, чтобы потом уйти от него, оставив на песке следы морской пены; они отнимали у него всё, и он не чувствовал ничего, кроме внутреннего опустошения. Чонгука мучили ночные кошмары. Улыбка Тэхёна не давала ему покоя.
Она была и изумительной, и пугающей вещью одновременно. Она ранила, но даровала спасение, утешала сердце Чонгука и невыносимо сжимала его. Как бы Чонгук не пытался выбросить её из своих мыслей, она снова и снова появлялась в них, и он продолжал думать о сидящем в подвале парне с затмевающей солнце улыбкой и невероятно гигантской ношей на его юных плечах. Чонгук вспоминал, как ласково Тэхён держал его руки и как быстро исчезла его печаль, будто её никогда и не существовало. Даже сейчас он чувствовал на себе потрясающее воздействие Тэхёна. Чонгуку надо было прекратить думать обо всём этом, чтобы его жизнь вошла в привычное русло, но, судя по всему, он не собирался ни о чём забывать, особенно о том, в какой счастливой улыбке изогнулись губы Тэхёна на словах: «Я делаю Омелас прекрасным». Омелас никогда не будет таким прекрасным, как Тэхён.
В конце концов, устав находиться в своих раздумьях и четырёх стенах, на третье утро после первого визита к Тэхёну Чонгук рано поднялся и отправился на пляж. Почему-то церковь уже не пугала его, как это было в прошлый раз. Наоборот, найдя в ней что-то хорошо знакомое, Чонгук твёрдо зашагал к святому месту. В его груди расцвело смешанное чувство желания увидеть Тэхёна и лёгкое ощущение вины за то, что не пришёл раньше. Но, спустившись в подвал, он не смог сдержать улыбки.
Тэхён сидел на том же месте, в молчании рассматривая цветное окошко. Брюнет, прочистив горло, обратил его внимание на себя. Честно говоря, Чонгук не ожидал от Тэхёна никакой реакции, кроме его фирменной улыбки, которую он изображал на лице для всех посетителей, словно запертая в клетке птица. Однако в данный момент на нём читалась путаница таких эмоций, как удивление и недоверие. Затем он мягко улыбнулся, и его глаза благодарно заблестели.
— Ты вернулся, — односложно произнёс он.
— Я вернулся, — похожим образом ответил Чонгук.
Подойдя к Тэхёну, он сел рядом с ним. Поцелованный солнцем парень, не переставая улыбаться, посмотрел на него. В его взгляде скользнул вопрос.
— Я ведь ещё не представился?
— Нет.
— Меня зовут Чонгук.
— Чонгук, — повторил Тэхён, на что тот кивнул.
Опустив глаза, парень мгновенно поднял их опять.
— Зачем ты пришёл сюда, Чонгук?
— Увидеть тебя, — произнёс брюнет таким тоном, будто это был очевидный факт. Тэхён не знал, что ему ответить. Его губы беззвучно прошептали «почему?».
И прежде чем он успел спросить об этом вслух, Чонгук взял его за руку.
Прикосновение их кожи походило на электрический разряд, от которого по спине Тэхёна пробежала крупная дрожь. Впервые испытав такое, он вдруг проникся желанием закрыть глаза. Когда он исполнил свою прихоть, то вместо темноты под напряжёнными веками увидел море. На ногах Тэхёна не было цепей, а под ними расстилался золотой песок. Он чувствовал солнечное тепло и комфорт на своей коже. Перед ним раскинулись бескрайние водные просторы, необыкновенно переливающиеся голубым цветом. Море выглядело настолько широким и необъятным, что просто захватывало дух. Тэхён был потрясён: он не мог произнести ни слова из-за разгоревшегося в его груди дикого огня. Сжав руку Чонгука, он повернулся к нему.
Тот стоял рядышком и глядел на него с таким же ошеломлённым видом. Слабый ветерок играл с его волосами, и Тэхён невольно залюбовался лицом брюнета. У него были довольно женственные глаза и кроличьи зубки, милый большой нос и мягкие губы, пухлые, как у ребёнка, щёки и проколотые уши. В нём странным образом сочетались детская наивность и взрослая серьёзность, отчего парень с золотистой кожей ещё сильнее изумился.
— Что происходит? — наконец выдавил из себя Чонгук.
Тэхён не имел ни малейшего представления о том, что случилось, и совершенно не знал, как объяснить внезапную смену декораций, но она ему безумно нравилась. Впервые он был свободен и видел мир за пределами своей тюрьмы. На нём не висело цепей, и его не окружали холодные стены подвала. Всё казалось таким большим и новым, что Тэхён захотел обнять каждый предмет в отдельности. Но едва отпустив руку Чонгука, парень открыл глаза и снова увидел перед собой маленькое окошко церковного подвала.
— Что…
Парни уставились друг на друга, но через несколько мгновений, молча придя к обоюдному согласию, снова взялись за руки и закрыли глаза.
И, как прежде, они оказались на том великолепном пляже. Тэхён ещё крепче сплёл их пальцы между собой, и они начали медленно прогуливаться, топча под ногами тёплый песок. Тэхён никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас.
— Это очень странно, — пробормотал спустя какое-то время Чонгук.
Тэхён вопросительно посмотрел на него.
— Тут никого нет. Это место не может быть правдой.
— Что же тогда происходит?
— Я думаю, это видение.
Тэхён не рассчитывал на то, что теперь его жизнь станет легче, что он сможет избавиться от своего проклятия и выйти из грязного подвала. Он отлично понимал, что ничего не изменится, но, тем не менее, не смог сдержаться и мягко рассмеялся.
Первым впечатлением, проскочившим в голове Чонгука, о смехе Тэхёна было убеждение в том, что он впервые слышит такой кристально-чистый звук. После него Чонгук осознал, насколько он зависим от Тэхёна. Красивый, раздражающе самоотверженный, невинный, как младенец, хихикающий блондин стал для Чонгука всем. Перестав смеяться, Тэхён ослепил его огромной улыбкой и сияющими глазами.
— Спасибо тебе, Гукки.
Чонгука бросило в жар от такой благодарности, и он нежно пожал руку Тэхёна. В его взгляде, кроме любви, сквозили сожаление и горечь от понимания того, что блондин всё ещё томится в подвале, а холодный металл цепей кусает его тонкие ноги. Он не мог объяснить, почему, держась за руки, они оказывались в абсолютно другом месте, но и не особо беспокоился по этому поводу; Тэхён был доволен, а значит, всё было в порядке.
— Не благодари меня. Я приду завтра. И послезавтра. И послепослезавтра. И мы сможем быть тут столько, сколько захотим.
Тэхён не улыбнулся в ответ и не издал ни единого звука — его глаза сказали всё за него, и Чонгуку этого хватило.
Брюнет, держа своё обещание, наведывался к Тэхёну каждый день. И всегда парень встречал его тёплой улыбкой. Чонгук часами рассказывал о том, что происходило за стенами подвала, а блондин с упоением слушал его. Гукки не знал о своей способности увлекательно рассказывать истории ровно до того момента, как начал делиться ими с Тэхёном. Будучи ребёнком, он жадно ловил ушами рассказы приходивших в отцовский бар охотников и рыбаков об их приукрашенных приключениях. Наверное, тогда он так же внимательно и заинтригованно вслушивался в их байки, как теперь это делал Тэхён. Чонгук держался из последних сил, чтобы не утонуть в омутах его гипнотизирующих глаз. Ему казалось, что не он — хороший рассказчик, а Тэхён — прекрасная аудитория. Парень вёл себя настолько оживлённо, что порой Чонгук терял нить своего повествования.
Также он зарубил себе на носу, что спрашивать Тэхёна о его прошлом — бесполезно. Блондин быстро менял тему разговора, и Чонгуку не удавалось узнать ни о происхождении его проклятия, ни сколько времени парень находится в заточении, ни почему был выбран именно он. Все его вопросы оставались без ответа. Так или иначе, ощущалось, что парень гордится своей каторжной работой: он часто говорил о том, как любит помогать жителям Омеласа и делать их счастливыми. И, подкрепляя свою речь всё той же неизменной улыбкой, он как бы подчёркивал, что большего, чем заключение в подвале, не заслуживает.
— Ничего, что я не выхожу отсюда. Благодаря тебе, Гукки, я могу вечно любоваться океаном, просто держа твою руку. Мне этого достаточно, — беспечно произнёс он, и Гуккипостарался забыть его слова.
Потому что его добровольное самопожертвование было единственной чертой, которую он не любил в нём.
Самого Тэхёна Чонгук обожал. Чёрт, он слишком сильно влюбился в него. В то, как он улыбался и смеялся. В то, как с каждым днём тускнеющие волосы падали на его глаза и золотистую кожу. В его сверкающие глаза и заинтересованность в его рассказах. В то, как он наклонялся к нему, как будто с намерением раскрыть какой-нибудь секрет, и просил подержать его за руку. В его счастливое лицо, когда он смотрел на всегда один и тот же морской пейзаж. В то, как он лежал на холодных камнях, отдыхая после пробежки по песку. В то, как он моргал, говорил, дышал.
Чонгук навещал Тэхёна только днём, но однажды ночью, когда небо было особенно потрясающим, он не мог уснуть, думая о блондине, который не видел всей прелести этой ночи сквозь железные решётки своего окна. Решив воспользоваться необъяснимым феноменом их телепортаций для того, чтобы Тэхён полюбовался ей, Чонгук тихо улизнул из дома.
— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он, зайдя в подвал и взяв руку Тэхёна.
Они закрыли свои глаза, и перед ними вновь предстала знакомая картина, но теперь уже немного в другом виде. Было темно и облачно. Сидя на песке, они обменивались историями из детства и давали друг другу невыполнимые обещания. Когда небо, наконец, прояснилось, а взошедший на нём полумесяц идеально отразился на водной поверхности, оба парня замолчали. Глаза блондина так ярко засверкали, что Чонгук мысленно пожалел Луну, явно уступавшую по яркости своему астральному телу, носящему название Тэхён.
— Тэ.
— Ммм?
— Я люблю тебя.
Чонгук сказал это с странным спокойствием, будто это являлось такой же очевидностью, как то, что дважды два — четыре. Он не нервничал и волновался за ответ Тэхёна; его любовь была настолько сильной, что он не мог не признаться в своих чувствах. И сейчас вздохнул с облегчением. Мягкие губы, приоткрывшись, напрочь лишили Чонгука дара речи.
— Правда?
Сердце брюнета сжалось от удивлённой и недоверчивой интонации его голоса.
— Да.
Подобные маленьким алмазам слёзы тихо скатились по щекам Тэхёна. Он смотрел на Чонгука до тех пор, пока полностью не отдался эмоциям.
— Ты любишь меня? — повторил он, нуждаясь в подтверждении.
— Да, — вновь ответил Чонгук, наклонившись, чтобы сцеловать его слёзы.
Щёки блондина казались такими нежными под губами Чонгука, а слёзы — почему-то сладковатыми на вкус. После того, как из глаз Тэхёна перестали течь ручьи, парень ласково улыбнулся.
— Я ничего не знаю о любви, но ты научил меня чувствовать её.
Тэхён аккуратно поцеловал готового разрыдаться Чонгука в щёку, и брюнет ощутил лёгкое трепетание бабочек внизу живота. Необычный тандем счастья и глубокого сожаления захлестнул его с головы до ног. Он был убеждён, что Тэхён испытывает то же самое, по одной простой причине: в сложившейся ситуации у их чувств не было будущего. Плюс ко всему, Тэхён улыбался ещё ярче, чем когда-либо.
— Я счастлив, — соврал блондин.
— Я тоже, — соврал в ответ Чонгук.
Судьба сыграла с ними поистине злую шутку. Однако врать друг другу, бродить по песку, ощущая на своей коже утреннее тепло, и измученно улыбаться, взявшись за руки, не казалось им такой уж плохой идеей.
Но их ложь не могла длиться вечно.
Чонгук часто отмечал, что Тэхён был не совсем нормально функционирующим человеком. Он не нуждался в еде, но худел на глазах, его волосы медленно блекли, а взгляд всё чаще становился пустым и безжизненным. Чонгук притворялся, что не замечает никаких изменений, поскольку Тэхён по-прежнему улыбался, и брюнет боялся спугнуть выражение лица, которое он так любил. Это была слабость. Чонгук всё понимал и ненавидел себя за то, что никак не мог помочь Тэхёну. Пытаясь игнорировать гнетущие мысли, он наслаждался каждой минутой, проведённой с ним.
Но вскоре блондин стал меньше улыбаться. Вначале он просто не особо активно смеялся над глупыми историями Чонгука, а потом прекратил любоваться морем. Нет, они не перестали телепортироваться совсем, просто делали это очень редко. Тэхён больше не тянулся навстречу чонгуковским губам, не оставлял на его лице поцелуев, подобных прикосновениям крыльев бабочки, не взъерошивал его волосы и не теребил детские щёчки. Чонгук догадывался, что эмоции покидают Тэхёна, подобно выбегающим из-под ручки строкам. Тэхён увядал, словно цветок.
Это была цена его проклятия. Видимо, жизни в тёмном и холодном подвале было недостаточно для оплаты. Тэхён не мог забирать печаль и разочарование других людей без последствий для себя. Чонгук знал это: несмотря на всю свою доброту и щедрость, блондин не был всесилен. Его глаза крича просили о помощи, а во взгляде стала всё чаще отображаться страшная боль, которую он, несмотря ни на что, гордо терпел. Тэхён продолжал делать вид, что ничего не происходит.
И хотя Чонгуку было тяжело смотреть на его мучения, он всячески ободрял Тэхёна, убеждая его в том, что их счастье, которого на самом деле никогда не будет, не за горами. Он пытался видеть во всём только плюсы (минусов хватало по горло) и обнадёживать блондина. Это было проявлением самой настоящей трусости, поэтому Чонгук осознавал, что не заслуживает Тэхёна, и каждый раз говорил ему о том, как любит его. До тех пор, пока слабость не раздулась до таких размеров, что стала душить Тэхёна, мешая ему жить.
Чонгук хотел вдохнуть, но когда он сделал это, всё мучительное и подавляющее, что он держал в себе, вдруг вырвалось наружу. И в ту же секунду исчезло. Как и всё уродливое на земле Омелас. Потребовалась лишь доля минуты. Будто вся боль, что захватила его сердце, лишь причудилась ему. И Чонгук был напуган, как никогда в жизни. Он боялся лишиться всех желаний и обещаний, этих глупых историй и воспоминаний. Он хотел показать столько всего в мире Тэхёну, не только тот пляж, где был только день и ночь, не только эти глупые сказки. Он был уверен, ему понравятся деревья и горы, рынок и порт, громкие бары и тихие кафетерии. Он может представить себе его улыбку на лице и звук его счастливого хихиканья, и Чонгук не может больше. Не может больше жить, зная, что Тэхён будет прикован к подвалу церкви до того, как перестанет любить его, как окончательно зачахнет.
— Тэ, завтра я приду забрать тебя отсюда, — заявляет он, зарываясь пальцами в его почти белые волосы.
Тэ никогда не требовался сон до этого, но в последние дни он начал часто дремать. Он выглядел таким уставшим и проводил несколько часов тихо дыша в объятьях Чонгука, его грудь лишь вздымалась и опускалась как доказательство того, что он всё ещё жив. Этот день был одним из таких, когда он пытался преодолеть свою сонливость и попросил Гука поиграть с его прядями. Это была одной из тех редких вещей, о которых он просил младшего, и оно заполняло его сердце теплотой.
Старший поднял голову, лёгкое любопытство проскользнуло на его лице.
— Забрать отсюда? — спросил он.
Чонгук кивнул. Он продолжил играться с его волосами, игнорируя тяжесть в груди.
— Да, в настоящий мир. Там светло и красиво. Но иногда случаются дожди. Как будто небо плачет.
— Почему оно плачет? Могу я забрать его боль?
И его сердце сразу отозвалось болью, но она, как обычно, ушла так же быстро, как и появилась.
— Это не печаль, Тэ, дождь делает людей счастливыми. Растения впитывают влагу, и всё вокруг становится зелёным.
— Тогда я как небо, — он начал сонливо, и боль задержалась в нём подольше, и слёзы Чонгука не осушились, как было раньше, вместо этого медленно скатившись по его щеке.
— Ты не небо, Тэхён.
Его голос против воли ломается, и он целует его в лоб, чтобы дать самому себе время собраться с мыслями и ответить.
— Ты как солнце, яркое, ласковое и тёплое. Ты мог бы поверить в то, что солнце на самом деле звезда? Оно является огромной пылающей звездой, которое дарит всем тепло. И оно такое красивое, что ты не в состоянии смотреть на него прямо. Ты как оно, Тэхён, ты красивый, слишком красивый. И это немного пугает.
Старший уже заснул пару секунд назад, и несмотря насколько ему не хотелось тревожить его сон, Чонгук не мог заставить себя перестать его трясти. И, наблюдая за его умиротворённым, но все ещё усталым лицом, его решимость окрепла.
Когда солнце начало садиться, он посмотрел в последний раз на красивое лицо спящего Тэхёна.
Чонгук не спал этой ночью. Он переворачивался с одного бока на другой, но всё было бесполезно, ведь его мысли были слишком бодрящими для сна. На самом деле, он был слишком взбудоражен. Он уже купил инструменты на рынке, и уже предвкушал, как снимет с Тэхёна все цепи и освободит его запястья, больше, чем что-либо. Мысль о том, что сломает этот холодный металл, что обрамлял загорелую кожу, дарила ему нескончаемую радость. На самом деле, он не задумывался о настоящем плане, но его это не беспокоило. Всё, что волновало, это последствия его действий — свободный Тэхён.
Яркая луна взобралась высоко в небо, и Чонгук смотрел из окна; сердце такое же лёгкое, как и тягостное. Он тихо мычал про себя, вспоминая, как Тэхён впервые попросил его спеть. Брюнет рассказывал историю о корабле, путешествующем по морю, и как только он упомянул команду, радостно поющую, блондин прервал его, с широкой ухмылкой на лице.
— Гукки, спой для меня!
— Что? Ни за что!
— Пожалуйста!
Даже мысль о пении была смущающей, и он не мог заставить себя сделать это, несмотря на все просьбы мальчика. И всё же, как только Тэхен начинает дуться, он поражённо вздыхает. Его обида была мощнейшим оружием, против которого Чонгуку было не устоять.
— Хорошо, я спою, но не смейся…
— Правда?
Мальчик подпрыгнул так быстро, уже улыбаясь, и смущение внезапно окупилось сполна. Он глубоко вдохнул и начал петь так тихо, как мог, слишком стеснительный и смущённый слышать свой собственный голос. Песня была о трусливой девушке, что обитала глубоко под водой и уплывала всё глубже каждый раз, когда что-то её страшило, но она влюбилась в свет и выплыла наружу, побеждая свои страхи. Эту песню Чонгук любил ещё будучи ребёнком, и его мама всегда пела ему её, когда бы он не попросил.
Тэхён выглядел очарованным историей и сладким голосом Чонгук, и тысячи галактик сверкали ярко в его глазах. Его губы раскрылись в трепете, и когда мальчик взял последнюю ноту, он не смог не похлопать ему, заставляя Чонгука покрыться румянцем сильнее.
— Ты правда красиво звучал.
Он улыбался нежно, глядя на него, и Чонгук перестал пытаться выстроить все мысли в предложения. Старший прильнул к нему, чтобы оставить мягкий поцелуй на его губах. На вкус он был сладостным и печальным. Губы Тэхёна были аккуратными и тёплыми, и взрывали сверкающие фейерверки в его душе. Их поцелуи всегда чувствовались как первые; их губы соответствовали друг другу, как будто они были предназначены лишь для того, чтобы соединяться в единое, всё же, чувство, что рождалось в его груди, каждый раз было освежающим. И даже после того, как их губы отстранились, они оставались вот так, прижимаясь лбами и с теплом в сердце. Но когда их взгляды останавливались друг на друге, они не могли сдержать смешков, и Тэ снова становился тем воодушевлённым собой, прося Чонгука спеть ещё, чтобы он смог выучить эту песню.
Такие воспоминания заставляли парня с оленьими глазами возжелать победы над его слабостями ещё сильнее. Так же, как и глубоководная девочка, что выплыла наружу, влюбившись в тёплый свет, Чонгук решил переступить через свои страхи для своего света — Тэхёна. Он напевает песню ещё громче, пытаясь придать себе больше сил.
Когда часы пробили четыре утра, Чонгук решил покинуть дом. Солнце должно было взойти лишь через час, но он хотел избежать риска попасться на глаза кому-то по дороге в церковь, вооружённый огромным рюкзаком со всеми тяжёлыми инструментами. До этого родители не интересовались у него, куда он уходил так рано каждый день; будучи самым младшим ребёнком в семье, он был избалован и частенько убегал гулять, пока старший брат помогал родителям с их семейным баром. Но он всегда боялся, что один из жителей заметит его частые визиты в церковь, и что ему запретят больше встречаться с Тэхёном. Это и было причиной, поднявшей его в такую рань, когда все жители всё ещё спали, и возвращавшей домой только тогда, когда сядет солнце, и он сможет слиться с толпой, которая будет слишком занята, чтобы заметить.
Это был особенный день, поэтому ему пришлось приложить ещё большее внимание к тому, чтобы добраться до церкви без свидетелей. Омелас был настолько тих, насколько мог бы, и только звуки волн доносились издалека, когда он шёл вниз по пустынной улице. Спокойствие, что создалось благодаря спящим жителям города, породило новую мысль в его голове, и он осознал, как на самом деле собирается поступить.
Всё это было не только о спасении и освобождении Тэхёна, но и о будущем хаосе, что обязательно воцарится в городе. За все прошедшие месяцы Тэхён стал для него своим человеком, и он перестал видеть в нём проклятого. Для него он больше не был символом мира Омеласа, он был просто Тэхёном, мальчиком, которого он любит. Но это не меняло факта, что процветание всего города зависело лишь от него. И всё же, несмотря на то, как эгоистично это прозвучит, Чонгуку было наплевать. К чёрту Омелас, если это стоило Тэхёну жизни. К чёрту Омелас, если ценой ему — добрый мальчик, который должен играть на улице, а вместо этого прикован к холодному каменному подвалу церкви.
Мысли Чонгука были ясны, как никогда прежде, на тот момент, когда он дошёл до пляжа. Дорога, покрытая песком, под его ботинками казалось немного другой, но всё же знакомой. Его ступни ещё не ступали по этому пути с таким волнением в сердце, с таким рвением убить собственную слабость, с самой настоящей решительностью в груди, что подавляла все остальные чувства. Лунный свет озарял церковь, и его шаги ускорились. Он встал напротив входной двери и сделал глубокий вдох.
Сегодняшний день очень похож на тот, когда он вошёл сюда впервые. Сердце Чонгука громко стучало в груди. Тэхён сегодня увидит мир собственными глазами, вместо того, чтобы рисовать его у себя в воображении с помощью картинок и историй. С этими мыслями, он сделал ещё один глубокий вдох, и открыл дверь, которая как обычно проскулила, доказывая свою древность. Луна красиво светила, проникая в помещение через стеклянные окна, и Чонгуку в момент осознал, как ярко она освещает церковь. И тогда же он увидел два силуэта, сидящих на скамье и будто ожидающих его, и он инстинктивно сделал шаг назад. Перед ним был Старейшина его города с двумя молодыми рыбаками, которых Чонгук часто видит в порту. Его разум перестал работать. Почему мужчина, которого все любили и уважали, сидел в церкви именно сейчас?
— Чонгук, — сказал мужчина с печалью и лёгким удивлением в голосе.
— Дедушка, — было единственным словом, которым Чонгук мог ответить.
Он всё ещё пребывал в недоумении, а его мысли крутились в голове слишком быстро, чтобы ухватиться хотя бы за одну из них. Даже если Старейшина был в возрасте, он часто бывал в баре Чонов, слушая интересные истории молодых. Рыбаки могли прервать свои пьяные громкие сказки, чтобы обратить всё внимание на старшего, а дети прокрадывались внутрь, чтобы послушать его. И с самого детства Чонгук в такие моменты сидел на первых рядах, впитывая в себя его слова. Мужчина был добр к нему, и даже если они не были родственниками, Чонгук звал его дедушкой с тех пор, как себя помнит. Он был тем, кого младший любил, почитал, кому подражал больше, чем кому-либо, и по этой причине он не был очень удивлён его присутствием в церкви в такое время ночью.
— Значит, я был прав, ты пришёл увидеть это снова.
Его слова пустили ток по его коже, и он почувствовал отторжение, когда мужчина назвал Тэхёна «этим». И внезапно он понял. Он был пойман, как мышка в ловушку. С Бог знает с каких пор Старейшина был недоволен его поведением. Он почувствовал окатившее его отчаяние.
— Дедушка, я должен вытащить его отсюда. В ином случае он умрёт. Тэхён уже настолько похудел, и его волосы стали совершенно белыми. Я правда должен вытащить его отсюда.
— Ты не можешь с этим ничего поделать, Чонгук, оно всё равно умрёт. Его круг жизни подходит к концу, ему осталось жить один или два года в лучшем случае.
Всё уважение, что он испытывал к нему, угасало, медленно разрушаясь. Его отчаяние сменялось кипящей злостью, что бурлила в крови.
— Если Тэ всё равно умрёт, так дайте ему хотя бы умереть снаружи! Почему вы удерживаете его здесь внизу?
Старейшина был подозрительно спокоен в контрасте с Чонгуком, чьи костяшки побелели от того, как сильно он сжимал кулаки.
— Оно должно умереть здесь, чтобы его заменили следующим ребёнком.
Слова старика застали Чонгука, как яркий свет, и он почувствовал, как энергия покидает его тело. Его плечи внезапно чувствовали невыносимую тяжесть, водружённую на них, и он еле держался.
— Это слишком отвратительно.
Это были единственные слова, которые Чонгук был способен пробормотать, единственные слова, что захватили его разум.
— Это для блага всех. Несчастье одного, взамен на счастье миллионов. Я тоже не люблю запирать всех этих детей в подвале. Ни один из предков не любил. Но это единственный способ сохранять Омелас в процветании.
Это звучало так отвратительно, чтобы быть правдой. И тогда мальчик, наконец, понял: та слабость не была только его, её хранил в сердце каждый горожанин. Они боялись жить с печальными, доставляющими боль тяжёлыми вещами. Неважно, сколько печали и страхов Тэхён впитает в себя, он никогда не сможет освободить Омелас от этого фундаментального страха, что лежит глубоко в их душах. Тэхён никогда не сможет сделать Омелас красивым.
Эта мысль пробуждала ярость в Чонгуке, но всё же он не мог прочувствовать её полностью. Он будто пытался зачерпнуть в ладони воды, которая только утекала между пальцами. Его разум был пуст, а сердце пыталось взять всё в руки, держать контроль над телом и эмоциями, но это не могло.
— Чон Чонгук, это твоё второе нарушение. По уставу, ты изгнан из Омеласа.
Мальчик поднял голову и встретился взглядом со Старейшиной, и не смог найти той теплоты, что привык видеть, когда он рассказывал истории, окружённый детьми. Всё, что он мог разглядеть, это холодный взгляд и отвращение, захватившее его сердце.
— Хорошо, я не могу здесь больше находиться. Все вы больны. Я ухожу и забираю Тэхёна с собой.
— Ты не заберёшь никуда этого ребёнка.
Мужчина кивнул, подавая знак двум рыбакам захватить Чонгука по обе стороны до того, как он осознает, что происходит. Несмотря на все попытки бороться и вырваться из крепкой хватки, он не мог освободиться. Их накаченные руки были достаточным доказательством того, что шестнадцатилетний мальчик не может ничего сделать против них. Его силой посадили на колени. И не злость или страх заставляли его бороться против них так яро, а только мысль о том, что он не сможет увидеть его больше. Что Тэхён умрёт без него, что он не сможет как-то этому помешать.
Старейшина подошёл к нему, и Чонгук, наконец, увидел, что мужчина держал у себя в руках. Это был простой платок, но от него исходил едкий химический запах. Мальчик отлично понял, что это, и осознал, что когда ему придётся вдохнуть это, всё закончится, и начал сопротивляться ещё сильнее.
— Отпустите меня, я нужен Тэхёну. Он нужен мне.
Мужчину совсем не тронули его слова, и когда он силой поднёс платок к его рту, он почувствовал сильный запах поражения. Внезапно он ощутил сонливость, но пытался не спать настолько, насколько сможет, но его веки закрывались с каждой секундой.
Когда он потерял сознание, его последние мысли были о Тэхёне.
Когда Чонгук окончательно пришёл в себя, первым, что он увидел, был Тэхён, сидящий напротив него. Мальчик смотрел прямо на него в тот момент, когда он открыл глаза, и его огорчённое лицо сменилось яркой улыбкой.
— Ты проснулся!
Тело Чонгука онемело, и он даже не пытался вспомнить, что произошло. По каким-то причинам, волосы Тэхёна были снова блондинистыми, переливающимися на солнце. Но, опять, мальчик не спрашивал почему. Он уселся и начал осматриваться вокруг. Солнце было высоко в небе, а волны мягко ударялись о берега пляжа.
— Как долго я спал?
— Я не знаю. Может быть, несколько минут, может несколько часов?
Мальчик ослепительно улыбнулся, и ответ на вопрос Чонгуку уже был не нужен. Если Тэ улыбается, ничего не имеет значения. Он посмотрел на чужую руку в своей и улыбнулся ему.
— Наверное, несколько секунд.
Загорелый парень улыбнулся шире, и чувство удовлетворённости расцвело у кареглазого в сердце. Тэхён переплёл их пальцы и слабо сжал его руку.
— Гукки.
— Хм?
— Я хотел тебе кое-что сказать.
Гук посмотрел на него, и что-то подобное страху рождалось возле счастья в его сердце. Тэхён все ещё нежно улыбался ему, но капля печали сверкала в его глазах.
— Что это?
— Я люблю тебя.
Блондин заткнул его, приложив палец к его губам, когда он пытался ответить. Его улыбка не покидала лица.
— Не говори ничего и дослушай меня до конца, хорошо?
И что-то в его взгляде велело Чонгуку кивнуть.
— Я всегда любил тебя. С того первого раза, когда мы встретились. Ты, наверное, не помнишь этого, и, честно говоря, я тоже не помнил до недавних пор. Мы встретились немного раньше.
Несмотря на то, как старательно мальчик думал, он не мог вспомнить, о чём он говорил.
— Не напрягай себя слишком.
Тэхён нежно потрепал его по волосам.
— Мы были не больше, чем детьми тогда. Это был первый день, когда меня поместили сюда. Я не помню, что было до этого, даже лиц собственных родителей.
Чонгук почувствовал пожар, загорающийся внутри, и сжал руку Тэ чуть крепче.
— Ты был первым человеком, что пришёл сюда, Гукки. Ты был таким маленьким, и у тебя была перевязана щека.
Он мягко дотронулся до шрама на его щеке.
— И ты был стеснительным, но когда заметил, как я плачу, ты не побоялся прийти и поддержать меня. Ты мягко похлопал меня по голове и спросил, что я здесь делал. Когда ты понял, что я не могу выйти на улицу, ты сказал, что вернёшься, чтобы поиграть со мной, и ты правда вернулся, каждый раз с новой историей. Ты даже обещал вытащить меня отсюда и отвезти меня на пляж когда-нибудь. Сейчас, когда я думаю об этом, может, поэтому каждый раз, когда мы держимся за руки, мы видим эти картины.
Он хихикнул от этой мысли, но вот брюнету было сейчас не до смеха. Он медленно начал вспоминать. Он вспомнил, как бегал по пляжу. Помнил то любопытство, возникавшее всегда, когда он смотрел на церковь. Он помнит, как заглянул однажды вниз. И он помнит красивого блондина, что сидел там, тихо всхлипывая, руками обнимая колени. Он трясся, но всё же не мог проронить ни единой слезы.
— И потом ты перестал приходить.
Слова прозвучали, как гром, Чонгук перестал приходить не по своей воле. Его поймали, и все воспоминания были стёрты. Они начали приходить в голову, и вдруг стало понятно, почему Старейшина так часто заглядывал в их бар. Чувство предательства, что он ощущал до этого, усилилось; старик всегда был там, следил за ним с самого начала. И больше всего делало больнее осознание того, что он никогда не сможет сдержать обещание, данное Тэхёну.
— Боль, которую я получал, покрывала всё моё сознание, и я окончательно забыл об этом. Но я рад, что ты вернулся. Я рад, что любил тебя. Может быть, я много врал, но это не ложь. Ты правда делал меня счастливым.
Чонгука пронзила боль во всём себе, но он не мог заплакать. Несмотря на то, насколько ему больно, у него была пустота в душе, и всё его тело скручивалось, но ни одна слеза не проронилась с его карих глаз.
— Я так виноват… Прости, что не смог выполнить моё обещание, Тэ… Мне так жаль…
Тэхён обнял его и мягко провёл по его волосам.
— Всё хорошо, Гукки. Правда хорошо.
Он поцеловал его волосы.
— Если я когда-нибудь перерожусь, я найду тебя. Это обещание.
Чонгук проснулся, чувствуя тряску поезда под его телом. Его лицо было заплаканным. В поезде никого не было, и он мчался на полной скорости. И он осознал, что остался один, что не смог попрощаться с мальчиком, которого любит, даже во сне. Поэтому он плакал. Он рыдал для успокоения сердца, как никогда прежде. И не было Тэхёна, что мог забрать его боль себе, поэтому в груди жгло. Ему было чертовски больно, он чувствовал узел, завязавшийся в животе, и воздух, что опалял его лёгкие, ощущал боль в сердце. И когда он устал от слёз, он посмотрел в окно и всё, что он мог видеть, было нескончаемое скованное льдом поле. Поезд остановился.
Проходит день. Затем второй. Затем ещё один. Боль начинает въедаться в его сердце. Печаль поселяется в его душе.
И он осознаёт, что пуст, как бесконечный вакуум.
Он больше не чувствует себя человеком, и он верит, что если упадёт, то начнёт истекать кровью. Чонгук ощущает себя, как механизм, которому не хватает слишком много деталей, до такой степени, что не подлежит починке. Он скучает по Его голосу. Скучает по Его теплу. Скучает по Еговниманию. Он скучает по миру, где Онсмеялся. Скучает по вещам, которые были дороги Ему, и по всему, что Онкогда-либо любил.
Всё ли хорошо с Тэхёном? Исчезла ли та его красивая улыбка? Может, он был глубоко-глубоко влюблён в кого-то другого?
Он скучает по нему, и никто, кроме него, захватывает все его мысли.
Ещё Чонгук обижен.
Он обижен на Омелас. Он обижен на завтра, которое никогда не наступит. Он обижен на будущее, что ждало Его. И больше всего, он обижен на себя и свою слабость.
Однажды Чонгук полюбил мальчика. Он любил его с силой миллионов галактик. Даже самые глубокие слова казались незначительными, чтобы выразить её. Так много, как звёзд на небе. Как капель воды в семи морях. Как песчинок в пустыне Сахара. Он любил его с каждым вздохом, с каждым шагом, что он делал, каждым сантиметром на своей коже. Больше, чем он когда-либо сможет полюбить кого-то, больше, чем когда-либо полюбит себя.
Однажды Чонгук полюбил мальчика. И даже сейчас, он всё ещё любит.