первая и последняя часть.
Вой волков, слитый из нескольких глоток, был слышен этой ночью на несколько миль вокруг, заставлял инстинктивно вздрогнуть случайного слушателя, проходясь импульсом по хрупкому, ломкому хребту, отдаваясь в остальном теле первозданным ужасом онемения конечностей и спутанностью мыслей, подобным клубку змеиной ямы, своей ничтожностью перед мирозданием и хищничеством Госпожи Смерти, срывающей последние мгновения жизни, как цветки-ликорисы, для своего огромного букета из душ живых существ — перед ее лицом все едины, все равны, и никто не скроется от ее взора холодных очей.
Вой волков, слитый из нескольких глоток, был слышен этой ночью на несколько миль вокруг, заставляя невольно притихнуть, замереть и прислушаться к песни благородных существ, скрываемых сумраком леса: в их вое слились тоска, подобная омуту, что безжалостно тащил на песчаное дно равнодушия, ненависть, напоминающая огонь, сжигающая душу, сердце, мысли, оставляющая после себя лишь чёрное пепелище, бессильность что-то изменить, вина, как изысканный яд, выпитый по доброй воле, травил несчастную потерянную душу, выворачивая-вытряхивая ее наизнанку, а неверие рвало кровавый шмат мяса, именуемый сердцем, на мелкие части, заставляло чувствовать каждый клеткой тела эту ужасную, невыносимую боль от своего жалкого существования, от невозможности что-то исправить, обменять свою жизнь.
Вой волков, слитый из нескольких глоток, был слышен этой ночью на несколько миль вокруг, и вой этот оплакивал павшего в бою брата, чье тело теперь было окружено его верной стаей, поющей свою последнюю панехиду в честь того, чья душа была так несправедливо забрана раньше, чье сердце теперь не билось и никогда более не забьется, не наполнит гибкое молодое тело силой, разгоняемой теплой кровью по венам, никогда более не слышит стая его воя — свободного, сильного, заставляющего вставать и идти, совершенно не важно куда — главное за ним, за верный сильным и таким родным.
Вой волков, слитый из нескольких глоток, был слышен этой ночью на несколько миль вокруг, и будет слышен всю безмолвную ночь, что будто бы оплакивает вольчье отродье вместе с его собратьями, до рассвета, когда первые лучи солнца коснуться ночного холста, окрашивая небосвод в светлые цвета, когда они доберутся до поляны алый маков, где навсегда, как мраморная статуя, замерло неподвижное волчье тело: стеклянные карие глаза с зелёными мазками по радужке смотрят в никуда, бурую шерсть с рыжими клоками нежно, преглаживая шевелил ветер, белеют острые зубы-кинжалы, что более никогда не вопьются в глотку врагу или в шейку жертвы — прекрасное существо, что так жадно хотела Смерть и так подло получила.
Вой волков, слитый из нескольких глоток, был слышен этой ночью на несколько миль вокруг, чтя память о погибшем из стаи: о друге, о брате, о лидере, о первой любви, о несчастной грешной душе, слишком рано покинувшей мир и чье тело теперь будет гнить на поле маков, чтобы потом, стать чем-то новым, более прекрасным, живым, дышащим.
Вой волков, слитый из нескольких глоток, был слышен этой ночью на несколько миль вокруг, провожает душу на ту сторону, по темной стези, во владения темные, одинокие, страшные, сокрытые от обычных глаз холодным, леденящим жилы сумраком, смертельным для всего живого, но таким родным для мертвых, покинувших грешную землю, пропитанную кровью — врагов, невинных, детей, стариков и молодых .
[ — Покойся с миром, дорогой наш брат, скоро свидимся, обещаем. Мы будет драться, потому что не хотим умирать тихо. Мы будем драться за тебя, наш дорогой брат. ]