ты мой мир, который рухнул

вечер субботы. квартира повисла в тягучей тишине, нарушаемой лишь шуршанием тряпки по пыльным поверхностям. уборка - жалкая попытка медитации, ритуал, чтобы занять руки, сковать мысли. на экране мерцали кадры документалки про Древний Рим, бессмысленный фон для моей личной руины. пыль стерта, плита отдраена до холодного блеска, гора посуды побеждена.

Лисы не было. без нее тишина становилась осязаемой, гулкой, давящей на виски. завтра... завтра придется прорвать эту ледяную стену молчания между нами.

резкий стук в дверь. не просьба, а требование. дерево дрогнуло под натиском.

- кто? - я подошла к двери, чувствуя, как стягивает грудь.

- Том. - ответ из-за двери. первая брешь в моей крепости одиночества. первый, кто ворвется в это пространство недосягаемости.

я открыла дверь и его взгляд встретил мой сразу - невыносимо прямой. в глубине глаз, за привычной бравадой, читалось то, от чего я бежала: вина, и эта душащая, назойливая забота. он шагнул внутрь, движения резкие. скинул обувь, повесил куртку - вторжение под аккомпанемент моего немого наблюдения.

- чем занята? - бросил он через плечо, проходя вглубь квартиры с развязностью хозяина.

- убиралась, - ответила я в спину, щелкая замком двери, запирая себя внутри с ним.

- накормишь гостя? - он рухнул за кухонный стул, подбородок упер в кулак.

- звездный час незваного гостя, - прозвучал мой ответ, насквозь пропитанный сарказмом, но руки сами потянулись к чайнику, поставили его на плиту.

- ты что, не рада меня видеть? - фальшивая обида в его тоне резала слух.

- я этого не говорила, -парировала я, отвернувшись к шкафу, доставая кружки.

- по лицу читается, - он не отводил взгляда, словно скальпелем вскрывая мою маску.

- может, мне мешок на голову надеть? чтобы мои эмоции перестали быть вашим открытым учебником? - вырвалось у меня, резче, чем хотелось.

он усмехнулся, коротко и безрадостно: - не надо. тогда я совсем перестану тебя понимать.

пауза повисла, густая, как смола.

- как... самочувствие? - его голос потяжелел, стал грунтовым, серьезным.

- выберем любую тему, кроме этой. я в порядке, - отрезала я, ставя кружки на стол с глухим стуком.

- чай? кофе? - спросила, чтобы прервать это тягостное напряжение.

- кофе, - отрубил он, и продолжил, не давая передышки: - сколько еще будешь от нас прятаться, Мира? мы пытаемся помочь. держать это в себе - самоубийство.

я выдохнула, будто сбросила груз. спина нашла опору в холодной поверхности кухонного гарнитура.

- Том, я не отрицаю... что мне тяжело. да. хочется раствориться, чтобы никто не трогал, не спрашивал. просто... исчезнуть. но я понимаю - пути назад нет. бежать... уже нет сил. идеальный выход сейчас - забыть. задвинуть в самый дальний угол и жить дальше. и чтобы вы все... тоже забыли. со временем станет легче. я не первая и, увы, далеко не последняя, чьим телом воспользовались. жестоко, но факт. другие справились - справлюсь и я. и этот... выродок - голос задрожал, я заставила его звучать тверже, - он накачал меня. помню все обрывками, туманом. и это... к лучшему.

я подняла взгляд, встречая его. он не перебивал. слушал. впитывал.

- поражает, - его голос был тихим, но каждое слово падало с весом, - как даже в этом аду ты находишь проблеск... чего? надежды? ты сама слышишь себя? забыть и жить? когда ты вздрагиваешь от любого движения рядом, как ошпаренная? когда не спишь ночами и от еды воротит?

он поднялся со стула. неспешно. как обычно хищно. приблизился. остановился в шаге, его тень накрыла меня.

- а что ты предлагаешь? - голос мой сжался до шепота. - писать заявление? ты же знаешь - это пустая трата времени. полиция махнет рукой на разборки пьяной молодежи.

он сделал последний шаг. неожиданно быстро. его руки опустились по бокам от меня, ладони с силой уперлись в холодную поверхность гарнитуры за моей спиной. я оказалась в ловушке между ним и шкафом, его тело создавало непроницаемую стену. в глазах - не злоба, а какая-то отчаянная, мучительная настойчивость, смешанная с болью.

- поплачь, если хочешь. кричи. бей посуду или ударь меня, если пожелаешь. выплесни это наружу. сделай что угодно, что хоть на миг снимет этот камень. я не могу больше смотреть, как ты медленно сгораешь изнутри, отгородившись стеной и не позволяя даже пальца протянуть к тебе, - его голос был низким, натянутым, как струна перед разрывом. глаза, темные и неотрывные, искали в моих хоть искру отклика.

уголки моих губ дрогнули, потянулись вверх. не радостная улыбка, а кривая, горькая гримаса. в его взгляде мелькнуло недоумение, смешанное с раздражением.

- мне не нужно ничего из этого... хотя, - я наклонила голову вбок, рассматривая его, словно экспонат, - идея ударить тебя... звучит заманчиво.

- я не шучу, Мирай, - он произнес резко, и его рука, теплая и влажная от напряжения, схватила меня за подбородок, принудительно фиксируя мой взгляд на своем. пальцы впились в кожу.

- мне просто... забавно, - выдохнула я, пытаясь освободиться, но его хватка была жесткой.

- слышать такое от тебя. выплесни эмоции? Том, посмотри на себя. тебе самому явно требуется помощь. всем нам. мы все - фальшивые монеты. ходим с ярлыками, приклеенными к лбу, и слепо им служим. надеваем маски, как костюмы для разных спектаклей. ты... кто ты сегодня? веселый шут? холодный циник? заботливый спаситель? игривый соблазнитель? - голос звучал хрипло, но четко.

- глупые шутки в одной компании, предложение прогуляться под луной - в другой, просьба выйти глубокой ночью, чтобы просто... обняться... и эта твоя удушающая, как удавка, забота. Билл? вечное солнышко, за чьей улыбкой явно прячется пропасть. Лиса? душа компании, оптимистка до мозга костей, которая теперь боится остаться наедине с подругой, которую знает несколько лет. разве не смешно? не до абсурда?

его взгляд замер. что-то в нем потемнело, стало непроницаемым. пальцы на моем подбородке слегка ослабли, но не отпустили.

- а каким ты хочешь, чтобы я был? - вопрос прозвучал тихо, но с такой концентрацией, будто от ответа зависело все.

я замерла. даже после всего, что случилось, в этой разбитой пустоте что-то тянуло к нему. что именно? непонятный комок боли, злости, тоски и... чего-то еще, невыносимого. хотелось, чтобы он был рядом, но за невидимой стеной. чтобы он говорил, но слова его не достигали. слушал - и не слышал. смотрел - и не видел.

- каким хочешь, - ответила я наконец, голос удивительно ровный, ледяной. - кажется... я приму тебя любым.

слова повисли в воздухе, тяжелые и двусмысленные.

рука его на подбородке резко напряглась. вся его фигура, будто сжатая пружина, стала еще жестче. взгляд впился в меня с новой силой, смесь надежды и недоверия.

- это... признание? - прошептал он, и в его тоне было что-то хрупкое, неузнаваемое.

- возможно,- я слегка пожала плечами, движение, скованное под его прикосновением.

острое чувство дежавю. будто этот разговор, этот взгляд - уже были. те же слова? или просто та же бездонная пустота между нами, сквозь которую мы пытаемся докричаться?

резкий свист чайника разорвал напряженную тишину, словно спасательный круг, брошенный в омут наших бессмысленных слов. его пальцы разжались, освобождая мой подбородок, оставляя на коже невидимые, но жгучие следы. он отступил, тяжело опустился на стул, развалившись с преувеличенной небрежностью - ноги широко расставлены.

я потянулась к чайнику, выключила его. руки сами совершали привычные движения: достала банку с растворимым кофе, насыпала коричневый порошок в его кружку.

- сахар, молоко? - голос звучал ровно, будто последние пять минут были просто миражом.

- не нужно, - он отхлебнул черный кофе, даже не поморщившись. - что ты имела в виду насчет Билла? что он скрывает?

я налила себе стакан сока, наблюдая, как оранжевая жидкость заполняет стекло.

- не знаю, как объяснить... он вроде всегда болтает о себе, но стоит копнуть глубже... - я сделала глоток, чувствуя, как кислота разъедает язык, - и сразу ощущение, что врет. уходит от ответа, придумывает нелепые истории, как будто что-то прячет. например, он тушил сигареты рядом со мной. целые. я спросила - в чем дело, а он «не знаю, не замечал». странно, да?

он усмехнулся, поставив кружку на стол с глухим стуком.

- в какой-то степени ты права. он общительный, но... свои тараканы есть у всех. даже от меня, родного брата, он многое скрывает, как и я от него.

пауза.

- у нас хорошие отношения, но есть вещи, которые рассказываешь либо никому, либо... тому, кто душевно ближе, и это не про родственные связи.

- он спрашивал, нравлюсь ли я ему... - проронила я, наблюдая, как его пальцы сжимаются вокруг кружки.

он рассмеялся - резко, неожиданно.

- что смешного? - я сузила глаза.

- ничего, ничего. продолжай. что ты ответила? - в его голосе прозвучала неестественная живость.

- сказала, что нет... и тогда он кое-что рассказал о себе.

- что ему больше нравятся парни? знаю, да, - он бросил это небрежно, как будто обсуждал погоду. - с шестого класса еще. забавная тогда история была - по нему сохла девочка, которая нравилась мне. я тогда злился на него... а он ее отшил, сказав, что скорее будет встречаться с ее братом, чем с ней.

его губы искривились в подобии улыбки. - я подумал, это братская солидарность, а оказалось, его и правда девки не интересуют.

- это, наверное, к лучшему? - я провела пальцем по краю стакана. - хоть не будете влюбляться в одну и ту же.

- это точно, - его ухмылка стала шире, но глаза оставались холодными, словно два куска льда в темной воде.

- почему ты не осталась в Кохеме?

он наконец задал этот вопрос - тот самый, которого я так боялась. я видела, как он копил его в себе все эти месяцы, с того самого дня, когда впервые поинтересовался и получил уклончивый ответ. теперь отступать было некуда. и, странное дело, - уже не хотелось.

- не могла больше терпеть их заботу, которая больше походила на надзор за особо опасной преступницей. отец запрещал общаться с другими. пока соседские ребятишки визжали от восторга, играя в салки, я сидела в своей комнате, запертая, как в склепе, и прятала потрёпанного плюшевого кролика под матрас - единственного, кому могла рассказать сказки и впечатления за день.

пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели.

- думала, в школе станет легче, но нет. пыталась знакомиться - они сторонились, а если кто-то и подходил... отец узнавал. говорил, что я скучная, глупая, никому не интересна, что общение надо заслужить. кроме Лисы. ей было плевать. сколько я ни отталкивала её, она всё равно садилась за мою парту, закрывала меня спиной от мальчишек, кидавших в меня мокрые тряпки... и отец, о чудо, будто не замечал её. "можешь гулять с этой... как её... до шести". "можешь зайти к ней - но на два часа, не секундой больше!"... а вот наш дом всегда была для неё запретной зоной. за малейшую провинность - домашний арест. неделя? месяц? всё зависело от его настроения. его похвалу нужно было вымаливать, как милостыню. пятёрки, олимпиады, полы, вылизанные до блеска. его любимое рагу, которое он съедал молча, даже не кивнув...

- а мать... - я закусила губу. - она лишь бросала на меня быстрые взгляды, словно боясь задержать взгляд дольше секунды. "слушайся отца" - и торопливые шаги прочь. а когда сбежала... он сказал, что, если вернусь - буду жить по его правилам. найдёт мужа. прикажет, сколько детей родить. поэтому я должна терпеть всё здесь лишь бы не вернуться туда.

- знаешь, когда я первый раз зашла в эту квартиру... у меня было чувство, будто всё наконец встало на свои места. Берлин. Лиса рядом. наше собственное убежище, где правила устанавливаем мы сами. первые прогулки по району, а потом её подруги рассказали про эту вечеринку старшекурсников...я надела ту дурацкую юбку и кофту - открытые, женственные. чувствовала себя... как переодетый мальчишка, но убеждала себя, что так надо. что это правильно. и там... там я встретила вас всех. Эмили, Ронни, Билла...

глаза бегают по комнате, останавливаясь на каждом предмете, только не на нём.

- и тебя. с того самого вечера... ты не выходил у меня из головы. до сих пор не понимаю почему. долго пыталась разобраться - вроде бы всё просто: твоя улыбка, эти дурацкие шутки, как ты... но потом...

руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

- потом ты посмотрел на меня тем взглядом. таким... как он. и заговорил его словами. одного разговора хватило, чтобы я... боже, как же стыдно это признавать... я начала тебя бояться. и одновременно не могла перестать думать о тебе. хотела доказать... что я чего-то стою. что заслуживаю... а потом ты исчез. на два месяца. я устроилась на работу, иногда гуляла, смеялась... а в голове всё равно был ты. правда, образ уже не такой чёткий. потом Билл позвал в тот бар... я снова надела эту проклятую открытую блузку, хотя мне хотелось провалиться сквозь землю. и вдруг... ты там. меня накрыло так, что я прорыдала в туалете несколько часов. а потом... ну, ты и сам знаешь, что было. после ты начал приходить ко мне на работу... врал про девушку, звал гулять - затеял свою странную игру. и я... я как дура велась на это. твои взгляды, эти разговоры в университете...

глубокий вдох, пальцы уже нервно теребят край кофты.

- если уж быть совсем честной... ты мне нравишься, Том. с самого первого дня. звучит как дешевый роман, знаю. только вот... не знаю, смогу ли когда-нибудь... довериться по-настоящему. перестать бояться. быть просто собой. сейчас мне... сейчас нужно собрать себя по кусочкам.

долгая пауза. я наконец поднимаю на него глаза - в них смесь страха и надежды.

- просто... скажи, что это не была игра, что ты правда тоже что-то испытываешь... ко мне.

последние слова звучат как мольба.

- мне жаль. жаль, что твое прошлое... такое. что тебе приходится выкарабкиваться одной, без их... поддержки.

его пальцы медленно обвили мою руку. тепло. неожиданное. приятное до боли. я застыла, боясь пошевелиться - вдруг отнимет.

- прости, что заставил страдать... не хотел. честно, я даже не помнил тот разговор. просто... был не в настроении, наверное.

его большой палец провел по моим костяшкам, след оставил горячий, будто ожог.

ложь? правда? голос звучал искренне, но я знала - он мастер притворяться.

- ты мне тоже нравишься, Мирай.

мое имя на его губах звучало как мед.

- я подожду, сколько нужно. буду рядом. только не отталкивай.

его пальцы вдруг сжали мои так сильно, что кости хрустнули.

- и никогда. никогда больше не сравнивай меня с ним.